От стоящей тишины у меня звенело в ушах. Я заново растопил печь и решил, что ничего не случится, если я поднимусь наверх посмотреть, там ли Кирхе-Альма.
Ни одна ступень не скрипнула под моими босыми ногами. Пригнувшись, чтобы не задеть головой узкий лаз наверх, я поднялся на второй этаж и оказался в ещё более тёмном помещении под двускатной крышей. У единственного оконца стояла кровать, занимавшая почти половину всего пространства.
Сначала мне показалось, что наверху никого нет, и я собрался было спуститься обратно, но зашевелились тени под кроватью. Ведьмины псы, чёртовы создания. Не хотел бы я вот так с голыми руками оказаться у них на пути. Но собаки понюхали воздух и равнодушно улеглись обратно.
Ведьма спала под пушистыми одеялами. Дыхание её было еле слышным, а кожа показалась мне особенно бледной. Я плохо помнил, как засыпал вчера, но стоило мне бросить взгляд на Кирхе-Альму, как всё встало на свои места.
Я твёрдо решил, что не позволю ей в третий раз отнимать силы у самой себя и дарить их моему телу, чтобы оно смогло побороть этот чёрный яд, что сжигал меня изнутри.
Она лежала передо мной такая тонкая и хрупкая – негоже такому созданию тратить себя без остатка на то, чтобы поднять на ноги дурака, отхватившего за собственную неосторожность.
Предзимнее солнце поднялось, как могло, едва выглядывая из-за вершин деревьев. Косые лучи скользили по пыльным стёклышкам и почти не давали света. Несколько нежно-розовых бликов упало на спящее лицо Кирхе-Альмы, окрасив его в живой цветущий цвет.
Я сидел на краю кровати и сам не знал, чего ждал. Надо бы что-то сделать, помочь чем-то, но чем, я не знал. Она-то ухаживала за мной, не покладая рук. Я не хотел думать о том, что столько дней она ворочала меня, мыла, залечивала раз за разом вскрывающиеся смердящие раны.
– Кирхе… – еле слышным шёпотом сказал я больше себе, чем ей, – чем помочь тебе?
Ведьма открыла глаза. Заморгала, глядя на меня, словно не веря своим глазам, улыбнулась.
– Чем помочь тебе? – повторил я уже громче.
Ничего особенного не было в просьбах Кирхе-Альмы, – нехитрые действия вроде того, чтобы принести ещё одеял, заварить ей особого чаю, выпустить и накормить собак, наконец чуть не насильно накормить её. Но, выполняя их, я ощущал, как мало-помалу совесть моя очищается. Несомненно, я всё ещё был в неоплатном долгу перед этой женщиной, но мне больше не хотелось провалиться сквозь землю от чувства вины. Более всего оттого, что в какой-то момент я подозревал её в совершении всех этих жутких нападений.
Наконец, сделав все эти бесконечные мелочи по дому, я вернулся наверх и вновь сел на край кровати: в маленькой комнате больше было некуда.
Прошлой ночью, проводя вновь спасительный для меня и выматывающий для неё ритуал, Кирхе-Альма совсем ослабла, и сейчас мёрзла под двумя одеялами и шкурами, которые горой я сложил вокруг неё. Кружка с густым травяным отваром вздрагивала в нетвёрдых пальцах, оставляя на ворсинках меха янтарные капли.
– Сними рубашку, пожалуйста, – обратилась ко мне ведьма. – Мне надо взглянуть.
Я послушно развязал шнурки ворота и стянул видавшую виды одежду. Подвинулся ближе. Шершавые, слегка красноватые от работы пальцы медленно проползли сверху вниз вдоль рубцов, вернулись обратно, замерли. Я боялся взглянуть Кирхе-Альме в глаза: знал, что как в раскрытой книге она прочитает всё, что должно остаться глубоко под семью печатями обетов моего ордена.
– Посмотри на меня, – еле слышно проговорила ведьма.
С прискорбием вынужден сообщить, что автор дневника, посвящённый рыцарь ордена св. Литке брат Йоген Инаштей нарушил третий обет, принесённый им в храме в замке Равнинных врат. Последующий фрагмент записей я вынужден оставить за пределами данного отчёта, так как к расследованию дела о Слиабанском Кровопийце он не имеет отношения.
(Прим. составителя Б. Гарчика).
Солнце скрылось за густыми елями. Я зажёг свечи, накормил пламя в печи.
– Я знаю, кто ранил тебя – мне хорошо знаком этот яд. Я помогу тебе найти это существо. Но сначала ты должен выслушать меня.
– Хорошо.
– Я начну издалека, – говорила Кирхе-Альма, пригревшись под шкурами у меня на плече. – Ты, должно быть, не знаешь, но наш народ жил на этих землях очень давно: ещё когда не только имя Уль-Куэло не звучало в Речных землях, но и за много лет до того, как первые из амбальгован пришли в наш мир. Бескрайние леса, спускавшиеся с гор к рекам, были полны наших песен, небеса наполнял свист перьев и счастливый клёкот… Вы зовёте нас гарпиями, но этим словом можно именовать разве тех, что остались поныне. Последних из выживших. Изменившихся внешне и внутренне, забывших и предавших себя. Тебе будет странно это услышать, но и я, и существо, напавшее на тебя – одно. То, что твой орден с именем Уль-Куэло на устах пытается вытравливать из жизни людей, то, что вы зовёте магией, ведовством, мерзостью, всегда составляло суть моего народа. Кому-то было дано меньше, кому-то больше, как мне. Но именно благодаря этому дару наш народ с такой лёгкостью приспосабливался во все времена. Но и в конце мы стали теми, кем стали из-за этой способности изменяться. Но кое с кем эти силы сыграли злую шутку. Много страшного творилось с обеих сторон, когда люди пришли на наши земли. Одно я поняла: гарпии, вкусившие человеческой плоти, теряют разум.