Успех спектакля полностью вознаграждает Федерико. На следующее утро он просыпается человеком, популярность которого у детского населения Гранады может соперничать со славой самых знаменитых разбойников и матадоров. Счастливцы, побывавшие на премьере, разносят слух о ней по всему городу, в дом сеньора Гарсиа приходят целые депутации с просьбами о повторении спектакля, и такими же просьбами осаждают Федерико дети прямо на улицах, обступая его всюду, куда бы он ни пошел. Гордость, с которой он об этом рассказывает, заставляет дона Федерико лишний раз подумать о том, что его двадцатичетырехлетний сын сам еще не вышел, как видно, из детского возраста.
Доходит, однако, очередь и до обещания, данного отцу. В следующий приезд Федерико заявляется в Гранаду вместе с другом, Гильермо де ла Toppe. Чемоданы обоих набиты фолиантами, один вид которых вызывает почтение. Друзья запираются в комнате наверху, и целыми днями оттуда доносится только жужжание зубрежки, звучащее в ушах дона Федерико сладчайшей музыкой.
Наступает высокоторжественный день. Облачившись в парадные костюмы и наискромнейшим образом повязав галстуки, Гильермо и Федерико, бледные и решительные, отправляются в Гранадский университет держать экзамен. Несколько часов мучительного ожидания - и семья ликует, поздравляя двух новоиспеченных лиценциатов права, донья Висента укоризненно посматривает на мужа, а тот облегченно вздыхает: наконец-то Федерико сможет стать адвокатом! "Адвокатом?" - повторяет Федерико рассеянно, и отец машет рукой: ладно, у нас еще будет время поговорить!
Лето в этом году тревожно, как никогда: отовсюду поступают грозные вести. В Басконии - кровавые столкновения полицейских с рабочими, в Каталонии шайки убийц, нанятых хозяевами, расправляются с забастовщиками, а на это анархисты отвечают новыми террористическими актами. Споры в кортесах о наказании виновников разгрома под Аннуалом достигли высшего накала. Генералы в бешенстве, правая печать открыто заявляет, что только диктатура твердой руки может спасти монархию и страну. Зашевелилась и армия: в Малаге взбунтовался батальон пехоты, отказавшийся отправиться в Марокко, какие-то волнения происходят и в гранадском гарнизоне...
Уж не потому ли, что местные власти не слишком надеются на солдат, в Гранаде нынче столько гражданских гвардейцев? Они постоянно попадаются навстречу Федерико, их сапоги то и дело грохочут у него за спиной. Ему вдруг вспоминаются слышанные недавно в Мадриде слова Рамона дель Валье-Инклана: "В Испании у интеллигентов общая судьба с цыганами - и тех и других преследуют гражданские гвардейцы".
Сентябрьским вечером закоулочники приходят навестить дона Мануэля в последний раз перед ежегодным разъездом. Только Пепе Мора запаздывает его, по-видимому, задержали сборы в дорогу более дальнюю, чем у всех остальных: Пепе уезжает в Уругвай. "Может быть, Федерико прочтет что-нибудь новенькое?" - "Охотно. "Сцена с подполковником гражданской гвардии", объявляет он и, приметив тень неудовольствия, скользнувшую по лицу хозяина, добавляет: - Из книги "Стихи о канте хондо".
Федерико читает, почти не меняя выражения лица, но слушатели видят перед собой то подполковника, окоченевшего от собственного величия, то сержанта - олицетворение служебного усердия. "Я - подполковник гражданской гвардии", - произносит он медленно, как бы упиваясь звучанием каждого слова. "Так точно!" - щелкает каблуками сержант. "И нет никого, кто бы меня опроверг". - "Никак нет!" - "У меня три звезды и двадцать крестов". - "Так точно!" - "Сам кардинал приветствует меня". - "Так точно!" - "Я подполковник. Я - подполковник. Я - подполковник гражданской гвардии".
Внезапно казарменная идиллия нарушается. Свежий, молодой голос - голос самого Федерико - напевает песенку, бессмысленную и задорную. "Луна, луна, луна, петух поет на луне, и ваши дочки, сеньор алькальд, любят глядеть на луну". - "Что там такое?" - "Цыган!" - кричит сержант, срываясь с места, и вот уже возмутитель спокойствия изловлен, схвачен, доставлен по начальству. Несчастный, он, конечно, даже не догадывается, кто перед ним. "Я подполковник гражданской гвардии". - "Да", - отвечает цыган небрежно. "А ты кто?" - "Цыган".- "А что это такое - цыган?" - "Да как сказать..." - "Ты где был?" - "На мосту через реки". - "Через какие реки?" - "Через все реки". - "А что ты там делал?" - "Башню из корицы", - говорит цыган, как о чем-то само собой разумеющемся. Башню из... корицы?! "Сержант!" восклицает подполковник голосом, в котором нет прежней уверенности.
Снизу по лестнице поднимается запыхавшийся Пепе Мора. У него какая-то новость, но, остановленный дружным шиканьем, он осторожно присаживается на краешек стула и делает Федерико знак, чтобы тот продолжал.
"Я изобрел крылья, чтобы летать, и летаю", - сообщает цыган доверительно. "Ай!" - вскрикивает подполковник, а может быть, он уже и не подполковник, ведь все пошло кувырком в этом устойчивом и трезвом мире, стоило только заглянуть туда сказке. "Впрочем, крылья мне не нужны, я летаю и без них". - "Ай!" - "Захочу - и лимоны расцветут в январе". - "Ай-й!" жалобно повторяет подполковник, отступая. "И апельсиновые деревья распустятся на снегу". - "Ай-й-й-й!" - и, взвыв в последний раз, подполковник гражданской гвардии опрокидывается навзничь с балаганным треском: пум, пим, пам! Он мертв. "Его душа - табачного цвета, цвета кофе с молоком, - деловито поясняет Федерико, - вылетает в окно казармы". "На помощь!" - орет пришедший в себя сержант.