В этих «канте хондо», которые он собирает и преподносит слушателям, с огромной силой выражено то, что он называет «жалобой Андалузии»: это и тишина, что «обегает волною» ее долины, и рыдание гитары — «гитара начинает всхлипом». Французский поэт Луи Арагон, тоже очарованный Испанией, и особенно — Испанией мавров, андалузской Испанией, сумеет в своем гениальном заимствовании передать самый дух поэзии Лорки: это будет самая знаменитая его поэма «Счастливой любви не бывает»: «Сколько нужно рыданий, чтоб гитара запела?»
В том же 1921 году, когда Федерико с таким горячим интересом обратился к самым истокам андалузской души, он и сам серьезно занялся игрой на гитаре. Он чувствовал в себе гены своих предков, которые прекрасно пели и играли на этом инструменте, — взять хотя бы дядюшку Бальдомеро, которого он еще хорошо помнил. У Федерико, при его-то тяжелых ногах и неуклюжей походке, — оказались на удивление чуткие и ловкие руки, и пальцы просто летали по клавишам пианино и грифу гитары. Зажав свой инструмент между ногами, он ласкал его, как недоступную ему прекрасную цыганку — вроде той, что испускает свой крик-стрелу — «saeta» — в процессии, посвященной Страданиям Христа. Испанская церковь чтит Деву Страдающую, с сердцем, пронзенным семью стрелами, — и Федерико тоже живет, «с сердцем, израненным пятью клинками», — это его пять жестких пальцев, которые умеют извлечь настоящий крик, жалобу и слезы из инструмента, ставшего символом фламенко.
Цыган — загадочная личность, пришедшая издалека, из Индии, которую он покинул, спасаясь от безжалостных копыт коней Тимур-Ланга (Тамерлана); пришел он сначала в Египет, где и получил свое именование «гитано», которое явно произошло от «египтано», египтянин; а цыганку, «гитану», Египет назвал другим словом этого же корня — «джипси». Потому Лорка с удовольствием именовал гениального исполнителя «канте хондо» Мануэля Торреса, которым он восхищался и которому посвятил свои «Виньетки в духе фламенко», — «артистом из династии фараонов». Сколько тайн в этом слове — «цыган», сколько судеб и драм! Отчего «плачет о далеком» гитара и «цыган вспоминает дальние страны»? Эти «мрачные лучники», идущие в процессии по улицам Севильи на Святой неделе, и есть те странники, покинувшие далекую родину: это они «пришли с тоской из дальних стран».
«Дальние страны» с их тоской — не абстрактный образ, это опять-таки внутренний мир самого поэта, и он выражает его четырьмя «эпохами»: они представлены в его поэме четырьмя основными формами «канте хондо».
Сначала это «сегирийя» — образ цыганки Фараоны: она движется, как сомнамбула, в каком-то своем непостижимом ритме, в пустыне своего надломленного голоса, и замолкает среди черных мотыльков — это музыканты в трауре, оплакивающие печали «краткой жизни» (так вспоминал о своем впечатлении Мануэль де Фалья). Напомним, что «Короткая жизнь», первое из больших произведений композитора, была написана тоже в Гренаде, но задолго до того конкурса «Канте хондо», состоявшегося в июне 1922 года.
Затем идет «солеа» («одиночество») — это «жалоба Андалузии»: она как «кинжал, как солнечный луч, пожаром сжигающий жуткую землю». «No, no me lo claves, no!» — это крик боли, это как вопль самого поэта перед своим убийцей, который настигнет-таки его через 15 лет. Это еще и одинокая слеза в конце ночи и кошмара — когда наконец зазвонили «рассветные колокола Гренады» тем самым оглушительным перезвоном, который введен Мануэлем де Фальей в последние аккорды его «Колдовской любви».
Третья «фигура» «канте хондо» — та самая «saeta», стрела, выпущенная голосом, пронзительный крик в процессии на Святой неделе, посвященной Деве, потерявшей Своего Сына («Смуглый Христос, ушедший от лилий Израиля к милой гвоздике Испании»…).
И наконец — «петенера»: андалузская женщина, в жилах которой течет кровь цыганки, мавританки и еврейки. «Ты куда идешь, красавица еврейка?» — поется в народной «copla». «Я ищу Ребекко, — того, из синагоги…» Несомненно, это далекое прошлое, возвращенное к жизни ностальгией по нему, навсегда зачаровало душу ребенка из Ла-Веги. В «малагийском» ритме гитары «рвется рыданье погибших душ из розетки круглого рта». А затем Ла Петенера, архетип Цыганки, умирает… Не было такого цыганского праздника, на котором не оплакивалось бы погребение Ла Петенеры («В древних желтых башнях — звон стекла; в пыльном вихре ветра — призрак корабля…»). О каком корабле говорит здесь Лорка?