Мама Лавы колебалась несколько секунд, а после снова тепло, но также неуверенно, как и до этого, улыбнулась нам обоим и кивнула, откидываясь на спинку дивана.
— Я тебя слушаю, Слава, говори, — небрежно и очень изящно взмахнула рукой, поднесла к губам стакан с водой.
— У меня… у нас, — тут же поправилась Воронова, — есть несколько вопросов о… — Славка нервно сглотнула, помолчала, — о матери Дыма, мам, о Екатерине Николаевне.
Стакан, который держала Воронова-старшая, с шумом опустился на столик у дивана, а сама женщина дернулась, как будто получила пощечину, побледнела так, что единственным ярким пятном на лице теперь были глаза, даже бронзовый загар не улучшил ситуацию. Взгляд заметался и снова остановился на мне: испуганный, болезненный, лихорадочный. Губы превратились в узкую линию.
— Славка…
Воронова от тона матери напряглась еще сильнее, вцепилась в подлокотники до побелевших костяшек, мелко вздрогнула.
— Игорь знает, мам, — мягко и очень осторожно поспешила Лава внести ясность, голос был прерывистым и нервным, она не сводила взгляда с женщины на экране. — Так получилось. Мне… несколько дней назад мне… — с шумом глотнула воздуха, нервно провела рукой по волосам.
— Не волнуйтесь, пожалуйста, Виктория Александровна, — перехватил я нить разговора, понимая, что Лаве сложно, дотягиваясь до тонкой руки и сжимая ее в своей. — Мы сейчас все объясним, ничего страшного не случилось и не случится. Я обещаю, — я всмотрелся в бледное лицо Вороновой-старшей, старался говорить мягко, но уверено. — И я никому не скажу о том, что знаю. Слово бывшего военного.
— Хорошо, — выдохнула мама Славы, снова хватаясь за стакан с водой. Осушила его почти в два глотка. — Я сейчас… — она порывисто поднялась и скрылась где-то в номере, через несколько секунд до нас донеслись приглушенные звуки льющийся воды.
Славка тяжело вздохнула.
— С ней есть там кто-то рядом? — спросил я Лаву тихо.
— Она позвонит отцу, — неопределенно кивнула Воронова. — Возможно, психологу, но последнее маловероятно.
Я кивнул.
Гнойная ситуация, гнойный разговор, но… А какие варианты? Ждать, пока мама Лавы вернется из Испании, мы не могли.
Виктория Александровна из ванной вернулась только спустя десять минут. И, пока мы ждали ее, Славка измяла собственную толстовку до такого состояния, что из швов внизу вылезли нитки. Воронова вскинула голову, когда звук льющейся воды стих и следом послышался щелчок замка, уставилась на экран болезненным, горящим взглядом.
А женщина, вернувшаяся к планшету, смотрела ровно и жестко. За десять жалких минут взяла себя в руки и собралась. Они были сейчас невероятно похожи со Славкой: идеально ровная спина, твердый взгляд, упрямая линия подбородка, тлеющие угли злости в темных глазах.
И Воронова-младшая, глядя на мать, выдохнула. Оставила в покое несчастную одежду, выпустила мою ладонь.
Теперь я понимал, как Лава справилась с тем, что произошло туеву тучу лет назад, понимал, почему не сошла с ума и как смогла жить дальше.
Виктория Александровна вытащила ее. Наверняка, зубами и когтями тащила из того ада, в котором они оказались по вине отмороженного урода.
— Рассказывайте, — тихо и ровно произнесла она, снова откидываясь на спинку дивана.
Слава колебалась не больше нескольких мгновений:
— Я получила письмо три дня назад, — начала Лава. — На рабочую почту, на имя Станиславы Соколовой, мам, — губы Вороновой-старшей слегка сжались, выдавая напряжение. — В тексте нет ничего угрожающего или пугающего: как дела, как жизнь и все в таком духе. Оно короткое, но с некоторыми подробностями, о которых знать могут очень немногие. Обратный адрес и домен нам ни о чем не говорят, отправлено было из общественной библиотеки Тюкалинска.
— И ты думаешь, это Екатерина Николаевна, — кивнула Воронова-старшая. — Почему?
— В нем про Дыма, мам, — пожала Лава плечами, — детали, которые могла знать только она.
— Чего она от тебя хочет? — нахмурилась женщина. — Зачем написала, если это действительно она?
— Непонятно, — ложь слетала с губ Лавы так легко, как будто она репетировала. — Поэтому я тебе и позвонила. Я… в общем, хочу понять, чего ждать. Я плохо помню, что происходило после похорон Дыма.
Губы Виктории Александровны на миг снова сжались в тонкую бледную линию, несколько секунд прошло в тишине.
— Что ты хочешь знать? — все-таки выдохнула она.