— Как она ко мне относилась, что происходило после… чего она может хотеть?
— Скорее всего, увидеть тебя. Возможно… болезнь вернулась… — задумчиво, скорее рассуждая вслух, проговорила Виктория Александровна.
— Объяснишь?
Славкина мама поморщилась, откидывая со лба темные пряди, прикрыла глаза.
— Нестерова… очень плохо пережила похороны Димы, Слав, — прижала пальцы к закрытым глазам. — У нее что-то сломалось внутри, в голове, замкнуло какие-то важные шестеренки. Она… преследовала нас… тебя некоторое время. Даже заявление в милицию написала.
— Что сделала? — опешила Воронова, невольно подаваясь ближе к экрану. Мать Славки скривила губы в горькой усмешке.
— Я не знаю, почему и как, Славка, — развела женщина руками в стороны, — только в какой-то момент Катя решила, что ты теперь живешь за Диму, ты и есть Дима. Тебя Сухоруков убил, — поморщилась она, — а Димка остался жив. Плохо, в общем, все было, Слава.
— В каком смысле? Что за заявление она написала? — голос Славки стал еще напряженнее и глуше.
— Катя звонила постоянно, — вздохнула Виктория Александровна, — после похорон. Требовала тебя вернуть, говорила, что мы тебя у нее забрали, что держим, что… много чего говорила. Караулила под дверями, звонила, стучала, ждала меня или отца твоего у подъезда, даже с кулаками на нас бросалась. Плакала, кричала, материлась в трубку, — снова короткий, отрывистый вздох. Славкина мама поправила нервным жестом ворот халата, волосы, снова опустила руки, прежде чем продолжить. — Мы пробовали с ней говорить, убедить первое время. Потом перестали.
— Я не помню звонков. Точнее, звонков от нее, вы тогда сказали, что отключили телефон из-за журналистов, — покачала Лава головой удивленно. — Стука или звонков в дверь тоже не помню.
— Конечно, — кивнула женщина, уголки губ на миг опустились, четче обозначая неглубокие морщинки у рта и глаз. — Ты на таких препаратах была, что я вообще удивлена, что ты хоть что-то помнишь. Да и Леша почти сразу звонок обрезал, потом мы и телефон отключили. Из-за журналистов тоже, конечно, но и… Катя не делала ситуацию лучше. Я хотела написать заявление, пойти к ней на работу, но… не смогла, — Виктория Александровна замолчала, отвернулась, пряча от меня и от Лавы взгляд.
— Мам? — осторожно позвала Слава.
— Стены в хрущовках такие тонкие… дочь… Я слышала, как она мечется по квартире, как плачет, как бормочет что-то, кричит. Все слышала… Вещи падали, звон стекла, шаги ее. Мяч. Димка футбол любил, да? Как любой мальчишка. Катя его в стену кидала… Играла, наверное, с Димкой. С тем Димкой, который в ее голове все еще жил.
— Мам…
Воронова-старшая провела рукой по мокрым, тяжелым волосам, выдохнула.
— Лешка на работе пропадал, старался дома только ночью появляться, потому что ты его боялась, — продолжала она, казалось, не обратив внимания на слова Славки. — А я с тобой была, дома. Все слышала… Видела ее иногда. Катя… Ей плохо очень было, скорее всего она пить начала, часто из пакетов магазинных бутылки торчали. В общем, я не стала никуда писать, ходить, звонить. Это… как старика камнями забить, понимаешь?
— Да, мам, — пробормотала Слава, сжимая руки на коленях до такой степени, что побелели костяшки пальцев.
— И Леше запретила. Зря, наверное, — покачала Воронова-старшая головой. — Жалость — отвратительное чувство, Славка, — она наконец-то снова повернула голову и посмотрела прямо на дочь, — никогда не иди у него на поводу. Оно делает людей бестолковыми и безвольными, прячет правду и слишком сильно сглаживает острые углы. Возможно, если бы я рассказала, Катю можно было бы вернуть из того зазеркалья, в котором она вязла все больше и больше.
— Не буду, мам, — покорно кивнула дочь.
— И ее не жалей, — сверкнули неподдельным гневом глаза Виктории Александровны. — Слышишь, не смей! И на письмо не смей отвечать, если оно действительно от нее. Ты поможешь ей, только если расскажешь полиции.
— Какое заявление написала мама Димы, Виктория Александровна? — спросил, впервые решившись встрять в разговор. Влез, только потому что Славка выглядела совсем растерянной и виноватой. Мы врали, врали матери Славки, считая эту ложь менее болезненной, чем правда, но… Кажется, что где-то профакапились.
— На нас с Лешей. О том, что мы похитили и удерживаем у себя ее сына, — вздохнула женщина. — После того заявления ее и забрали в больницу, потом мы уехали. И я больше ничего о ней не знаю. Напиши Крошину, Слав, — снова обратилась женщина к Славе.
Крошин — мент, который занимался делом Сухорукова, Черт и на него достал кое-что: личное дело, список того, над чем он работал. Ничего криминального, обычный мент, кажется, даже неплохой.