Я яростно замотала головой.
Нет. Нет-нет-нет.
Мне не хотелось прикасаться к этой куртке, не хотелось даже смотреть на нее. Казалось, что, если возьму, если дотронусь хотя бы кончиком пальца, холод, что сейчас впивался тонкими, зазубренными шипами в тело, меня прикончит.
— О чем ты хочешь предупредить? — спросила немного громче, морщась от того, что зубы снова мерзко клацнули, и сильнее сжала столешницу.
Димка опять улыбнулся.
— Уверен, ты знаешь, — прошелестел он и странно дернулся всем тощим телом. Димка всегда был худым и немного нескладным, но сейчас это почему-то особенно бросалось в глаза. Почти гротескно, театрально тощий. Может, потому что я его давно не видела. Может, потому что, когда мы были у Деда, все стало только хуже.
— Награда Деда — мелки, помнишь, Стася? — спросил он, немного наклонив голову вперед, как будто хотел меня лучше разглядеть, и от этого движения заметнее стали синяки под глазами.
— Помню, — кивнула настороженно. — И карамельки иногда. От них воняло бумагой, старыми газетами — мы никогда их не ели, настолько мерзкими они были. Но при чем здесь это? Почему ты появился сейчас? Ты никогда мне не снился раньше…
— Неужели? — нахмурился Дым. — Ты обманываешь меня, Стася, — покачал он головой укоризненно, и стало вдруг действительно стыдно. Стыд ошпарил шею и лицо, заставил поморщиться.
— Только в самом начале. В первые несколько лет, — добавила, вздыхая. Врать Дыму не хотелось, да и не получалось никогда. Он был единственным человеком, которому я не врала. Ни во снах, ни наяву. Я даже себя обманывала, обманывала психологов, маму, отца… а с Димой не выходило.
— Хорошо, — кивнул он, выпрямляясь и снова превращаясь в застывшую статую. Единственное светлое пятно в чернильно-черной кухне. Казалось, что даже свет от единственного включенного спота бледнее. — Так ты думаешь, что я тебе снюсь, да?
— Да, — кивнула. Я действительно так считала. И, казалось бы, меня должно это успокоить, приглушить чувство страха, примирить с вывертами собственного сознания, но не получалось. Вода была слишком реальной, холод от плитки под босыми ногами, мигающие цифры на микроволновке, мелкая дрожь собственного тела. Мои сны еще никогда не были такими реальными, в них никогда еще не было столько деталей. По крайней мере, во снах, связанных с Сухоруковым. Никогда в этих снах я не оказывалась так близко к собственной реальной жизни.
Мне снилась шахта, клетка, ржавая решетка и размытая, огромная фигура Деда, запах мяты и перца от него, голос Дыма, даже гребаный Вареник. Но никогда никто из них не вторгался так бесцеремонно и с такой настойчивостью в мое настоящее.
— Раз тебе так проще…
— Ты умер, Дым, — покачала я головой, обрывая его, чтобы не услышать того, что, возможно, слишком тяжело будет вынести. — Я была там, видела тебя на подушке, видела, как забрасывают могилу землей. Я похоронила тебя.
— И что? — вскинул он брови, лицо неестественно вытянулось от удивления. — Ни разу после этого не думала, не вспоминала? Ни меня, ни Вареника, ни Деда…
— Каждый день, — покачала я головой. — Каждый долбаный день! — прохрипела, чувствуя, как чуть ли не крошатся ногти, впивающиеся в каменную поверхность стойки.
— Значит, все-таки не до конца похоронила, да, Стася? — он подмигнул. Неестественно и совсем не весело. Жест вышел не заговорщицким, а каким-то угрожающим. — Это хорошо, что ты помнишь, ты должна помнить, что произошло, — последние слова мальчишка почти выплюнул. В них было столько злости, что меня снова затошнило, комок поднялся по пищеводу прямо в горло, раздулся там, застревая, мешая нормально дышать и мыслить. Вокруг все еще висела непонятная пелена.
— Я… — не знаю, что собиралась ему сказать. Возможно, что самым моим яростным желанием с тех пор стало желание забыть. Возможно, что он несправедлив, что не знает, как мне хочется почувствовать себя в безопасности хоть раз. Хоть один гребаный раз. Возможно, что впервые не хочу его видеть, боюсь его. Но не успела. Димка меня перебил.
— Про награду ты помнишь, а помнишь про наказание, Стася? Как наказывал Дед?
— Бил тебя, — едва проговорила. Хотелось уйти, хотелось вырваться из собственной кухни, но тело не слушалось. Ноги отказывались двигаться, пальцы — выпускать столешницу, я даже голову отвернуть не могла. Было чувство, что стоит мне только пошевелиться, я тут же свалюсь на пол и останусь сидеть до самого утра.
Дед действительно бил Дыма до крови и синяков, до кошмарных ссадин по всему телу. Я никогда не знала чем, но явно не просто руками или… не только руками.