Госы умеют, у них в природе сосать кровь и мотать нервы на кулак, упиваясь собственной значимостью и дотошностью, будто их на это где-то натаскивают.
Я размял шею, завел шеринговую тачку, а через секунду на руке завибрировал трекер, ожила в ухе Энджи, читая сообщение от Славки: «Я закончила, но сначала заеду к себе, за пуховиком, потому что winter has come unexpectedly soon, никогда до этого и вот опять. Голодная, как Сашка после попойки».
Я усмехнулся, изменил адрес и вырулил на дорогу. Шеринговый кар с довольно допотопными мозгами повисел пару секунд, а потом все же послушно перестроил маршрут.
Перехвачу Лаву у дома, и поедем вместе, так будет спокойнее. В конце концов, Красногорского пока так и не нашли. Забился, сука, в нору, из которой вылез, и не отсвечивает.
Но это ненадолго, не менты, так Черт достанет. Для него теперь чудо-урод-Валик спортивный интерес, соревнование с самим собой. На самом деле, я верил больше в Черта, чем в ментов, у первого, по крайней мере, ресурсов больше. А моя задача выкурить вторую крысу, и я ее выкурю. Осталось совсем немного, заодно Ириту прогоню в очередной раз через полевые тесты.
Славка, если бы знала, наверняка бы оценила. Она такую стресс-фигню очень любит.
Я бросил короткий взгляд на панель, сверяясь с маршрутом, и снова потер шею, включая дворники, потому что с неба опять повалил снег.
До дома Вороновой ехать около часа, от офиса примерно сорок пять минут, должен успеть.
Я сделал погромче музыку, бросил заказ на доставку и сильнее утопил педаль газа в пол.
Кар сворачивал с МКАДа на Ленинский, когда, глуша Анафему, вдруг очнулась Энджи:
— Игорь, — после обновления и последней докрутки, ИИ теперь и ко мне, и к Славке обращалась нормально, — включаю трансляцию.
Какую к чертям трансляцию?
Я успел только немного сбросить скорость, а в ухе раздался голос Вороновой. Тихий и настороженный:
— Валик…
Сука…
Шею и позвоночник ошпарило кипятком, в башке лихорадочно заметались мысли, а тело действовало, словно само по себе. И на этот раз в полу утонул тормоз, мышцы окаменели, а воздух застрял в глотке, каждый нерв звенел так, что я слышал этот тонкий мерзкий звон. Тачку немного занесло, но мне было не до этого, я застыл, вжимая наушник в ухо.
— Проснулась, Стася, — зло, с издевкой и нескрываемым превосходством. Но в целом… Обычный, спокойный голос, без надломов и каких-то особенностей. — Превет!
— В жопу себе засунь свое приветствие, — огрызнулась Воронова. Секунда тишины, еще одна, и звук пощечины после, и шипение Славки.
Воронова, мать твою, не дразни его!
— Энджи, — прорычал я, — трансляцию Черту Лысому и Быстрицкой, вызови полицию на улицу…
— К Станиславе Вороновой полиция уже вызвана, Игорь. Трансляция запущена. Отправить Черту Лысому адрес?
— Да. — бросил резко, завел мотор и сорвался с места.
Тяни время, Славка, не дай ему себя увезти, не дразни.
— …грубо, Стася. Ты сильно изменилась, я еле тебя узнал, когда увидел, — продолжал Красногорский, пока я несся по ночной Москве.
— Ты вообще не должен был меня узнать, идиота кусок. Где ты меня увидел? — хмыкнула Слава. Она злилась невероятно сильно, но старалась сдерживаться. Я понял лишь потому, что вслушивался до звона, до гула.
— Три года назад, Иннотек на летней конференции, — спокойно ответил Валентин. — Камеры везде, микрофоны. Ты с вашим генеральным и этим отсталым.
— Он не был отсталым, — процедила Славка, и снова донесся какой-то шорох. Не удар, просто шорох, но… Мне было достаточно и его, чтобы кровь превратилась в кислоту.
Бля.
Я мог попросить Энджи вывести изображение на экран смарта, но не был уверен, что получится тогда следить за дорогой, получится вообще хоть что-то, перед глазами и так висела пелена. Сердце клокотало в горле, злость рвала и скручивала внутренности. Ярость. Дикая, слепящая ярость. Оставалось только слушать и дышать. Рвано, хрипло, как загнанному зверю.
Последней фразы Красногорский как будто не заметил.
— Ты всегда любила внимание, да, Стася? — в этом голосе, в интонациях, кроме самодовольства и ехидства, я не слышал больше ничего. Красногорский был странно спокоен, холоден и сдержан. Не скакал тембр, не менялись интонации. Он говорил с ней так, как разговаривают с отсталым ботом затрапезного колл-центра, вообще без эмоций.
— Не называй меня так, — очередное низкое рычание и снова никакой реакции, только скрип чего-то металлического о пол. Протяжный, резкий, заставивший дернуть головой и скривиться.