— Все хорошо, Лава. Я знал… — попробовал ее успокоить, перехватить руки.
— Да ни хрена ты, мать твою, не знал! Засранца кусок самоуверенного! — прошипела она, снова впечатывая кулак в плечо. — Ты что думаешь, если бы ты ту пулю словил, я бы счастлива была?! Я бы тебе спасибо сказала?! Да пошел ты в задницу, Гор!
— Слава, хорошая моя…
— Ты и твое долбанное самомнение! — Воронова почти кричала. Я ни разу не видел, как она кричала, ни разу не видел, чтобы была такой: потерянной, злой, испуганной, взволнованной, упрямой. Славка продолжала всаживать свой маленький кулак в меня и кричать. — Оба идите в задницу!
— Слава…
— Он же мог тебя убить, Гор, — мне все-таки удалось перехватить ее руки, спеленать, прижимая к себе. — Убить, понимаешь? Что бы я делала, если бы он тебя убил? Что? — она вдруг вскрикнула, всхлипнула, дернулась и уткнулась в меня. — Что бы я делала? Как бы… — она все повторяла и повторяла. Спрашивала. Хрипло, натужно, очень испуганно.
И столько боли было в этом вопросе, столько отчаянья, что меня рвало на куски. Я гладил ее спину, волосы, плечи и руки, что-то бормотал бессвязное, невнятное, нес какую-то совершеннейшую чушь. А Славка продолжала плакать и трястись, спрашивая без конца, что бы она делала, если бы… И я не знал, что ей говорить, как успокоить, как объяснить, что в тот момент, я вообще не думал, что сам вряд ли бы остался в своем уме, если бы мы поменялись местами. Сейчас, когда отпустило, когда труп Красногорского медленно остывал за стеной, когда адреналин в крови растворялся, я понял, что такого страха, такого дикого ужаса, выматывающего, вытаскивающего душу, никогда не испытывал. Бледная Славка и дуло, наставленное на нее, сбрендивший ублюдок напротив, который сделать мог вообще все, что угодно — самый страшный кошмар.
Меня не трясло, не было истерики, смерть Валентина вообще прошла мимо и, если бы понадобилось, я бы грохнул его еще раз. Снова избил до соплей и грохнул. Но я не мог отпустить Славку, никто не заставил бы меня сейчас разжать руки и отпустить ее: пиздец в Иннотек, апокалипсис, второе пришествие, дух Стива Джобса.
Поэтому и прижимал ее к себе, поэтому и шептал что-то бессвязное в волосы, пробовал успокоить. Только не получалось нихрена. Воронова плакала и дрожала, снова прячась ото всех, а я ощущал себя беспомощным идиотом. Это настолько вымораживающее чувство: ей плохо, ей отвратительно, а я совершенно ничего не могу с этим сделать. И хочется носиться по потолку, крыть всех матом, кому-нибудь врезать… Что угодно, лишь бы Лава прекратила плакать.
Хорошо, что Быстрицкая сообразила раньше тугодума-меня и сделала единственное возможное.
Истерика Вороновой закончилась с приходом мужика с волшебным чемоданчиком. Он спокойно достал шприц, легко и быстро сделал Славке укол. И через несколько минут она перестала всхлипывать, а еще через пару полностью обмякла в моих руках.
— Вам может тоже надо? — вполне искренне поинтересовался врач, рассматривая меня и не торопясь закрывать свой саквояж.
— Нет, — мотнул я головой. — Все в порядке.
Мужик перевел взгляд на следователя, дождался ее кивка и только после этого щелкнул замками и вышел из комнаты. Быстрицкая спокойно вернулась в кресло, а я с удивлением обнаружил Лысого, стоящего рядом с диваном. Черт протягивал мне мой смарт.
— Рассказывайте, — вздохнула Лиза-мент. Ей явно не нравилось все происходящее, потому что оно обещало кучу геморроя, но держалась девушка хорошо.
— Вам не хватило занимательных картинок? — скривился я.
— С некоторых пор все занимательные картинки, фото и ссылки блокируются, — нехотя пояснила Лиза. — Мы тут из-за вызова вашей ИИ.
— Тогда смотрите, — дернул я уголком губ, забирая у Лысого телефон и реанимируя Энджи.
— Я позвонил адвокату, — счел нужным во всеуслышание объявить Лысый, а я сдержал смешок. Что-то подсказывало, что Бельской после этого станет совсем уж тоскливо.
Так и вышло.
Елизавета поскучнела и уставилась в экран моего смарта на занимательное видео.