Слушанья по делу Светы-Даши еще даже не начались, все праздники Елизавета Быстрицкая и ее компания занимались «следственными мероприятиями». Спасибо Линусу, что у нас есть Келер, который мужественно все это тащил на себе, и мы особо в процессе не участвовали.
Что делать с Иннотек и моей там работой, я тоже определилась. Гор к переменам отнесся, кажется, не особенно хорошо, но мой шаг принял стойко. Я решила, что доработаю следующий год в обычном режиме, подготовлю за это время Сашку и докручу Ириту, а потом перейду на вольные хлеба, организую себе свободный график. Потому что… потому что на самом деле, мне слишком понравилось вот так… кайфовать и не рвать жилы двадцать четыре на семь. Нет, я все еще безумно люблю свою работу, я все еще хочу проверять, ковыряться и вытаскивать на свет божий баги разного рода и толка, выискивать ошибки логики, но… Ястреба и себя я люблю больше, и наши отношения тоже. А поэтому работу из них надо убирать, да и я, если уж совсем честно, засиделась в Иннотек, пора развиваться дальше.
В общем в Москву мы вернулись с кучей планов, отдохнувшие и полные сил. А на следующий день улетели в Тюкалинск. Точнее, сначала в Омск, а оттуда уже в Тюкалинск.
Плохо только, что я так и не вспомнила, какие конфеты любил Дым…
В город мы приехали в одиннадцатом часу вечера, поужинали и завалились спать во вполне себе приличной гостинице. А наутро отправились в ближайший магазин за конфетами — я решила, что возьму всего понемногу — а потом уже на кладбище.
В дневном свете город, в котором я жила когда-то, казался чужим: я узнавала улицы, дома, узнала небольшой сквер и центральную площадь, здания дома культуры и школу, узнала музыкалку, но… Все они казались почему-то чужими, не такими, какими они казались в детстве. И дело не в свежей краске или обновленных фасадах, дело, скорее всего, было во мне, в том, что я просто выросла и в том, что здесь больше не было Дыма, его мамы, моих родителей такими, какими они были когда-то давно. Я смотрела на домики, переулки и ларьки и видела другой Тюкалинск: летний, яркий, казавшийся таким большим, вспоминала как мы ходили здесь с дымом, как вон в той палатке на углу покупали мороженое, как сидели вон на той лавке после школы, как я ждала его на стадионе или как он встречал меня после уроков.
И тихо и светло тянуло от этих воспоминаний в груди, и я рассказывала о том, что помнила Гору, и он сжимал мою руку и обнимал за плечи, улыбаясь ласково.
А в магазине у полок я зависла. Стояла смотрела на цветные обертки и пробовала вспомнить, что вообще из всего этого многообразия было в моем детстве. Я вообще-то не очень любила конфеты, главным сладкоежкой в нашей паре всегда был Дым.
— Слава? — мягко подтолкнул меня к полкам Гор.
— Я не знаю, — покачала головой, — тут столько всего. Я думала взять всего по чуть-чуть, но… кассирша, откажется мне их взвешивать наверняка. Они явно не должны быть дорогими, Екатерина Николаевна не могла себе позволить дорогие конфеты… — я еще раз пробежала растерянным взглядом по полкам, и немного отступила назад, пытаясь увидеть все.
— Ты же знаешь, что он в принципе любил, — приобнял за плечи Ястреб, явно понимая, что я застряла. — Может выберешь то, что в теории могло бы ему понравиться?
Я только рассеянно кивнула.
Димка орехи любил и кислые жвачки, а еще крекеры с сыром. Крекеры, кстати, тоже надо купить. Может, это был грильяж? Я повернула голову к полке с грильяжем.
Нет… не они, вроде бы… Может тогда батончики? Черт, да почему я не помню? Он столько раз их при мне трескал и из фантиков делал маленькие самолетики…
Я снова в замешательстве оглядела полки, хотела уже было действительно взять батончики, когда возле нас замерли двое: скорее всего мама и ее сын. На мальчишке была синяя шапка, почти один в один, как у Дыма и на мир он смотрел такими же, как у него голубыми глазами.
Мальчишка, никого не замечая, очень по-деловому взял пакет, и так же очень серьезно и по-деловому принялся насыпать в него конфеты. Насыпал, приподнимал, чтобы посмотреть, что-то прикидывал и тянулся еще. Когда наконец-то решил, что хватит, повернулся к маме.
— Я все, — кивнул уверенно.
— Точно? — сощурилась хитро девушка.
— Точно, — так же уверенно кивнул ребенок, а потом вдруг посмотрел на меня, запустил руку в пакет и протянул мне несколько конфет. — Вот, держите. Ему понравится, — улыбнулся он широко.
— Тому, кому вы выбираете, — пояснил ребенок, улыбнулся еще раз и, взяв маму за руку, ушел.
А я с удивлением смотрела на собственную открытую ладонь и не могла оторвать от нее взгляда. «Южная ночь» — желейные, не ореховые, не кислые, не тянучки, потому что их не отодрать от зубов потом, желейные конфеты. Такие, как любил Дым.