— Судя по всему, ты знал их целую жизнь.
Он кивает, продолжая улыбаться.
— А где они? — нерешительно спрашиваю, я и меня снова охватывает странное предчувствие.
Густов поднимает взгляд вверх, к небу.
— Думаю, на небесах. Грейси ушла первой. Уверен, Опти выбила бы чертову дверь, чтобы попасть туда, если бы знала, что ее сестра находится внутри. Они вместе. У меня нет в этом сомнений.
— Прости, — говорю я, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.
Он смотрит на меня, но, несмотря на улыбку, в его глазах больше нет веселья и радости.
— Да. Это грустно. Сегодня Грейси исполнилось бы двадцать два года. А три дня назад был двадцать первый день рождения Опти.
— Они были так молоды, — произношу я.
Густов снова кивает.
— Старые души. Молодые тела. Грейси заболела и умерла почти полтора года назад. Нас это застало врасплох. А Опти забрал рак. Это произошло в феврале. — Его улыбка гаснет окончательно, а вместо нее на глазах появляются слезы.
Я не знаю, что сказать, поэтому просто повторяю:
— Мне жаль.
Он снова кивает, как человек, погруженный в собственные мысли.
— Да.
Мне хочется обнять его. Никогда не испытывала этого желания ни к кому, кроме Пакстона и Джейн. Хочется утешить его, но я не хочу показаться навязчивой.
— Мне жаль, — эхом повторяю я. Надеюсь, он найдет хоть толику утешения в моих словах. Я не сильна в выражении чувств.
Его взгляд, все еще блестящий от слез, возвращается ко мне.
— А что за история с Майклом?
Вопрос застает меня врасплох.
— Какая история?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Ну, так что? — Он говорит тихо, но так, чтобы я слышала его. Густов ничего не требует, он просто спрашивает.
— Бывший парень, — все, что отвечаю ему я.
— Прости, не хотел ворошить прошлое... или настоящее, — добавляет он. Густов как бы спрашивает, не вместе ли мы снова.
— Ничего страшного. Я рада, что все закончилось... — качая головой, произношу я, а потом замолкаю.
— Но ты все еще любишь его? — тихо спрашивает он. Черт, как бы мне хотелось, чтобы он не читал меня, как открытую книгу.
— И да, и нет. Это сложно — отвечаю я, и, пользуясь моментом, интересуюсь:
— А что насчет женщины, с которой ты ходил на свидание пару недель назад? Это твоя девушка?
Несколько секунд он смотрит на меня в недоумении.
— Клер? Черт, нет. Она классная девчонка. По крайней мере, сейчас. Но нет. Определенно нет.
Не знаю почему, но от его слов мне становится легче.
Он вздыхает и возвращается к нашему разговору. Но что-то изменилось. Я чувствую это. Теперь в его словах звучит боль.
— Любовь — это та еще штучка.
Я откидываю голову на спинку шезлонга и поворачиваю ее так, чтобы видеть Густова. Он снова пристально и открыто смотрит на меня. Густов честен, добр и самое главное — не осуждает меня.
— Да, ты определенно прав, — соглашаюсь с ним я.
Не знаю как, но я чувствую, что его сердце тоже разбито.
— А ты когда-нибудь любил?
— Однажды, — моргнув, произносит Густов.
— И как долго?
Подняв глаза к небу, он отвечает:
— Двадцать один год... и три дня.
В этот момент меня осеняет. Кейт. Он говорит о Кейт. O своей Опти. Не удивительно, что от него осталась лишь оболочка. Он потерял любовь всей своей жизни. В этот раз я не сдерживаюсь. Опустив ноги, ставлю их на пол между нашими шезлонгами и пересаживаюсь к нему. Устраиваюсь на краю, напротив его бедра, и просто смотрю. Как будто спрашивая разрешения. Обычно я не делаю ничего подобного. Обычно я не предлагаю утешение. Густов хватает края моей футболки и сжимает их в кулаках. Теперь его глаза умоляют: выпрашивают о дружбе, утешении, поддержке. Ему нужно выпустить все из себя. Я могла бы начать анализировать, обдумывать все это, но вместо этого... просто медленно наклоняюсь, пока моя голова не устраивается у него на груди, и крепко, так чтобы почувствовать тепло его тела, прижимаю к себе. В тот момент, когда его руки обвиваются вокруг меня, я понимаю, что никто и никогда не обнимал меня по-настоящему. Это же — самое настоящее объятие. Так должно ощущаться соприкосновение людей. Оно должно ощущаться... человеческим. Чтобы не осталось ничего, кроме одного человека, который чистым, бескорыстным по своей сути касанием оказывает поддержку другому. И я знаю, что Густов тоже чувствует это, потому что его грудь несколько раз вздрагивает, и он начинает плакать. Я держу его в объятиях до тех пор, пока у него не выравнивается дыхание. А потом он пересаживает меня так, чтобы наши головы лежали рядом, а мое тело прижималось к его боку. Мы продолжаем крепко обвивать друг друга руками. И это говорит мне о том, что ни один из нас не хочет отпускать другого.