Если оно похоже на камеру Пылающего Шпиля, то Иванка точно не хотела умирать: слишком страшно.
Боль возвращалась и повторялась: почти всегда на грани терпимости, не настолько, чтобы орать в голос. Хруст костей, рвущиеся мясные волокна. Кровь вытекает медленно, крохотная капля за еще более густой. Если зажмуриться, то невидимые псы вонзают клыки в живот, бедра, срывают зубами полоски, а потом зубы превращаются в раскаленные палки — из гибкой орешниковой древесины, она вымочена в соленой воде. Розги получаются тонкие и такие податливые, что из них можно сделать пояс. Бьют такими с оттяжкой, длинными ударами — палач задерживает дыхание, когда орешник вонзается в кожу, отнимает розгу не сразу. За деревом следует полоска сначала кожи, потом кровавой плоти, потом брызги свежего мяса и крови.
Иванка просыпалась: ни собак, ни орешниковых розог.
Откуда она вообще узнала про розги? Отец драл ей уши, мать однажды отхлестала мокрой тряпкой, когда Иванка едва не перевернула на себя огромный раскаленный котелок с супом — было не так больно, как обидно, потом поняла: мама просто жутко перепугалась.
Ее не били розгами.
Иванка понимала: это кошмары Зоэ. Она не рассказывала, что с ней делали Удо и Фран Кейперы, прятала свои шрамы по одеждой, а теперь кошмары выливались вместе с кровью.
Было и другое, хуже розог. Узловатые пальцы с желтыми ногтями на бедрах, на груди. Щипки с тихим хихиканьем. Встань на колени и сними рубашку. Ты должна быть хорошей девочкой и показать, что у тебя под ней. Стыд, желание закрыться. Снова боль — теперь между ног.
Иванка не испытывала ничего подобного, но она знала, что такое эта боль.
«Мне-то полегче жилось», — сквозь липкий, отвратно-грязный кошмар пыталась думать Иванка. А еще она знала, что видит Зоэ: огонь, много огня, а потом под ногами хрустит детский череп. Действует ли на нее кошмар? Судя по коротким вскрикам — да.
«Прости».
Они пытались заговорить друг с другом, когда мучения слегка отступали, но едва произносили хоть слово, как накатывало заново. Приходилось кричать. Не говорить. Светочи не хотели, чтобы они говорили.
Кто-то словно стоял за спиной Иванки. У него был шепчущий мягкий голос.
Он рассказывал.
«У тесхенцев есть такая пытка: режут верблюда, срезают толстую, плотную меховую шкуру. Осужденному бреют голову — налысо, наголо. Мужчине или женщине, неважно. А потом заворачивают обритый череп в верблюжью шкуру, и не позволяют прикасаться, чтобы не снял. Такого человека кормят и поят, но обычно казнь убивает на восьмой-десятый день, когда шкура съеживается настолько, чтобы раздавить теменные кости. Другие умирают от расплодившихся опарышей: личинки любят перебираться с гниющей кожи в глаза или уши несчастных жертв. Один из тридцати выживает, верблюжья кожа навсегда прирастает к голове — и человек забывает все. Имя отца и матери, собственное имя. Он может выполнять простую черную работу, и все называют его «безголовым».
С каждым словом на лбу и затылке Иванки затягивалась смрадная гниющая кожа, но вместо забытья вспыхивало белым: снова камера, железо. Костлявая спина Зоэ, ее прерывистое дыхание. Редкие крики. Она кричала всего несколько раз. Иванка чаще.
Может, Зоэ не такая уж избалованная городская штучка.
Если они выберутся отсюда, думала Иванка в перерывах между видениями пыток, я признаю это и попрошу прощения.
Лужа крови натекла небольшая: стакана два или три. Белая камера и почти черная маслянистая жидкость подсказывали, что не стоит ждать быстрой смерти. Они пробрались в Пылающий Шпиль и ранили Светоча. Они, вероятно, заслуживали еще более жуткой участи.
Однажды Зоэ все-таки сказала:
- Хочу умереть.
И всхлипнула.
Иванка промолчала, терпя очередной приступ боли — это были всего лишь собачьи морды в открытом дымящемся нутре.
«Я тоже».
А потом дверь открылась. Они уставились на Айнара: бледного, несмотря на природный смуглый оттенок кожи. Изможденного. Живого.
- Помоги, — почти выговорила Иванка.
Зоэ ее опередила:
- Уходи. Убей нас и уходи.
«Нет, не надо!»
Иванка не хотела умирать. Смерть — это совсем все. Даже если говорят, будто на той стороне обретаешь вечное блаженство и свободу духа, но ей и здесь неплохо. Она бы пнула Зоэ или укусила ее хотя бы, да обе сидели спина к спине — ничего не поделаешь. Пришлось противно зашипеть.
Айнар стоял и смотрел. Чуть пошатывался. Иванка уже видела его таким — в первые дни после того, как забрали от границы леса, раненого и умирающего; покрытый испариной лоб, обметанные, обветренные губы.