И это как-то связано с магией.
— Во мне нет магии. Ни единой капли. Линнан считает. Что это плохо.
Антивещество.
Голова болела, но сильнее мучали спазмы в желудке. Голод заставлял тереть под ребрами, легче не становилось. Айнар попытался зачерпнуть еще воды, но влага лишь заставила живот урчать еще громче.
— Да ладно, заморить голодом в темноте? Это довольно скучно. У вас, наверняка, фантазия получше.
Наверняка, ему следовало радоваться: всего-навсего голод. Всего-навсего темнота. Вырванные ноги, раскаленные прутья, кислота на слизистые оболочки — все это куда хуже.
Нет, радоваться не получалось. Жрать все равно хотелось слишком сильно, Айнар, пожалуй, заплатил бы ногтем или двумя за хороший обед, если только там окажется достаточно мяса и картофеля, и еще те сладкие штуки из красной пшеницы с медом.
«Зря я подумал о еде».
Дверь открылась. Айнар пропустил этот момент, и тут же себя обругал — надо было выскочить, кинуться в драку… ах да. Темнота немного рассеялась, обрисовав фигуру Линнан; после мрака желтоватое свечение обожгло и без того воспаленные глаза. Айнар сжался в углу и закрыл голову руками. Он пытался предугадать: что еще они придумали, какую пытку изобрели. Ответил его желудок: в камере одуряюще запахло жареным мясом, картофелем и густым заварным кремом с ванилью и горьковатыми пряностями, название которых вспомнить не получалось.
Рот наполнился вязкой до сухости слюной.
— Мы ведь можем поговорить?
Света стало больше — будто спичкой по векам чиркнули и серы засыпали для верности. Айнар снова сжался.
«Жареное мясо с брусничным соусом».
«Картофель с маленькими кусочками сала, а еще там специи, точно есть укроп».
В животе заурчало так отчаянно, что он снова сжался, теперь пытаясь унять голодный спазм. Стало даже стыдно немного: прошло меньше суток, голодать доводилось и дольше, ничего страшного. Он не умирает, он просто хочет жрать, а Линнан держит целый поднос — огромный поднос, поблескивающий тускловатым старым серебром, и на нем пять тарелок, кувшин из толстого прозрачного стекла. В кувшине красное, то ли вино, то ли морс.
Айнар заставил себя перевести взгляд на саму Линнан, и едва не отпрянул: на правом глазу мокла кровавая перевязка. Одежду она выбрала темную и строгую, попыталась нанести макияж, пряча болезненность, только бинты и кровь все равно перетягивали на себя все внимание.
— Что с тобой случилось? — спросил Айнар, и задался другим вопросом: а мне не все равно? Ей выбили глаз? Она провела пару неудачных заклинаний, Искра взорвалась, словно пороховая петарда? Очень неприятно, но что мне за дело?
Еще он вновь подумал: она с подносом и ранена. Я успел бы сбежать.
Поздновато, свет возвращался, пускай и без бешеной белизны. Клетка стала непроницаемой.
— Не твое дело, — резковато ответила Линнан.
— Не мое, — согласился Айнар. В животе снова заурчало, он едва удерживался от какой-нибудь глупости. Вроде ляпнуть: «Я жутко голоден, дай мне эту проклятую еду!»
— Темнота научила тебя хорошим манерам, — пухлые губы Линнан растянулись в ухмылку. Волосы у нее по-прежнему меняли цвет, уложенные в красивую прическу локонами, а вот рот казался обветренным, не розовым, а слишком ярко-красным, покрытым коркой запекшейся крови. — Теперь ты готов открыться и измениться? Готов спасать мир вместо того, чтобы уничтожать его? Ощутил, насколько ужасающа тьма?
Айнар подобрался. Поджал босые ступни. Над головой висел умывальник, если он резко встанет, набьет шишку.
— Вообще-то я первым делом отлично выспался в этой вашей темноте. Мне понравилось.
Ему следовало прикусить язык, но не удержался:
— Да и для твоего глаза полезнее полумрак, извини за медицинский совет.
Линнан вцепилась зубами в нижнюю губу. Тонкая пересохшая кожица поддалась, она отодрала ее и сплюнула на пол — даже несмотря на голод Айнара чуть замутило.
— Не твое дело.
— Да, конечно. Извиняться не буду, впрочем. Что дальше?
— Я могу дать тебе пищу.
Айнар потер переносицу, пустую без очков.
— Можешь.
— Я хочу накормить тебя, — продолжала Линнан.
— Вероятно.
— А еще вот, что я могу, — теперь она удерживала массивный поднос одной ладонью, похоже, вовсе не ощущая веса. Левая двигалась чуть неровно, координацию, решил Айнар, портило «половинчатое» зрение. Тем не менее, она провела над тарелкой со стейком. Завоняло горелым мясом. Вспыхнул синеватый огонь, и на белый пол ссыпались угли.
Айнар скрежетнул зубами.
— Тут еще два отличных ломтя. Свежие, с кровью и пряностями. Тесхенскими пряностями, — уточнила Линнан. — А еще грибной бульон и печеный с салом картофель. Ах да, совсем забыла про пирожные. Смотри, — теперь она взяла в свободную руку эклер и раздавила его, по пальцам жирными потеками поползла желтая начинка.
На угли упала капля. Айнар сдержался, не кинулся вылизывать эту грязь, зато Линнан коснулась липкого пальца кончиком языка.
— Ты голоден.
— Не слишком, — Айнар сглотнул слюну в очередной раз, но спазм в желудке подавить не сумел и скривился. — Я хорошо выспался, появился аппетит. Не более того.
— Лжец из тебя скверный, — Линнан покачала головой. — Прошло трое суток с твоей последней трапезы.
«Ах вот почему в живот как гвоздей напихали».
— Ты умираешь от голода, и ты умрешь, если не примешь мои условия.
Ломтики картофеля золотились в окружении белой чесночной подливки. Стейк истекал горячим соком. Эклеры возвышались горкой — три штуки, не считая уничтоженного.
— Дешево ж ты меня купить собираешься, — сказал Айнар. — За тарелку жратвы.
— Ты никогда большего и не стоил, раб! — Линнан схватила еще один ломоть стейка — в две ладони, не меньше. Пепел осыпался в ту же секунду. Серый бесплодный пепел.
«Почему бы и не согласиться. Я ведь могу потом отказаться, верно? Я стоял на эшафоте, и меня готовились сжечь, а потом я взорвал Светоча живьем. Они просто люди. Ничего дурного не случится, если я…»
От запаха кружилась голова. Голод усилился настолько, что превратился в тошноту.
— Не выйдет, — Айнар отвернулся.
Он уже знал: в пепел обратится все. Даже поднос. Светочи сжигают еду, металл — и целые деревни.
— Тогда оставайся в своей темноте! — крикнула Линнан. Единственный уцелевший глаз мигнул напоследок красным.
Алым, в тон крови на губах.
Корень таума горький с характерным железистым привкусом. Приправленная молочайным соком кровь.
«Пей».
Его рвет солью и водой. Вода с солью.
«Пей».
Молочай, кровь, вода, соль.
Словно некая формула из элементов, сложи и получишь результат.
— Воосцы используют алхимию, — говорит тот, кто вливает в рот корень таума, а потом меняет перевязки на ранах. Самая большая на бедре: огромная синяя рыба, название которой так и не узнал, пыталась сожрать. Зубы у рыбы были желтые с прозеленью, воняли тиной, утопленником. Наверняка, рану приходилось промывать много раз, чтобы не загнила. — Но ты способен на большее, я знаю.
Мужчина типичный глеорец. Высокий, статный. Чуть более смуглый, чем обитатели туманного Могро или окрестных земель — несложно догадаться, что он прожил несколько месяцев или лет в Воосе.
Еще до того, как Глеора вступила в войну со свободным народом?
Или уже после?
— Пей, пей. Мальчишка. Я думал, ты будешь старше. Искал тебя почти пятнадцать лет, сбился со счета… столько времени потеряно. Но ты еще мальчишка, потому — ничего страшного. Пей.
Он пил.
Мужчина с завязанными в хвост волосами. Волосы цвета темного золота — золота, что лежало на дне морском. Течения в Кривом море неверные, сегодня холодные, завтра теплые, только самые опытные моряки с помощью Искр предсказывают поведение — говорят, что не столь полагаются на Искры, сколько на приметы, вроде того, насколько высоко прыгают летучие рыбы и насколько низко летают чайки с альбатросами.
— Пей.
Он дает еду. Рыба, водоросли, запеченные моллюски. Снова рыба. Невкусно, горько. Пей. Ешь.