Когда мы вошли, заиграла музыка. Дамы и кавалеры, до этого болтавшие о том и сём, повернули в нашу сторону головы. Распорядитель сказал что-то на шведском, и доктор Бурдело, скинув шляпу, поклонился. Я последовал его примеру и также подмёл пол своим головным убором.
— Зуб даю, что вы на самом деле знаете шведский, — прошипел я так, чтобы только Пьер мог меня расслышать.
— Тогда я не стану лечить вам зубы, ни за какие деньги, — рассмеялся доктор.
Он повёл меня дальше, в глубь бального зала, по устланному мрамором полу. Люди продолжали пожирать нас взглядами, кто-то улыбался, кто-то перешёптывался. Я не заметил, чтобы кто-то из гостей открыто хмурил брови или иным образом явно выражал своё недовольство. Мы подошли к высокому постаменту, где не было трона, но стояла целая группа хорошо одетых людей. Доктор Бурлето обратился к ним по-немецки, снова кланяясь и размахивая шляпой перед ногами.
К нам вышел красивый юноша, лет двадцати. Он был одет примерно также, как и я: в камзол, широкие штаны и ботфорты. Даже украшений на нём было примерно столько же, только шляпу он носил иного фасона. С прямыми полями, на которым были аккуратно уложены три пышных пера: белое, оранжевое и алое.
Юноша улыбнулся нам и сказал на чистом французском:
— Моей дорогой сестре нездоровится, но она обещала почтить нас своим присутствием позже. Тем не менее, она просила передать вам, доктор, чтобы вы обязательно заглянули к ней после бала. Проверить кровь и желчь.
— Ради этого я и прибыл, Ваше Сиятельство. Однако же, я думал, вы на войне.
— Давайте отойдём, мой друг, и обсудим это, — сказал юноша.
На вид ему было не больше двадцати. Он легко сошёл с помоста и, взяв под руку доктора Бурлето, повёл его куда-то к портьерам. Однако, пройдя несколько шагов, он остановился и обернулся на меня.
— Простите моё невежество, вас я тоже приглашаю, — рассмеялся он.
Я решительно ни черта не понимал, но последовал за обоими, подальше от любопытной толпы. Очень скоро, впрочем, им уже не было до нас никакого дела. Снова заиграла музыка и снова в бальный зал вошли незнакомцы. Я успел заметить, что, судя по одежде, это были немцы. Но времени разглядывать их у меня, разумеется, не было.
Я подошёл к портьере, возле которой уже как закадычные друзья щебетали доктор Бурдело и неизвестный мне юноша. Он бы похож на военного. Осанка, подбородок, привычка держать руку на эфесе шпаги, уверенный взгляд и улыбка. Повернувшись ко мне, он сказал:
— Мне только что рассказали, кто вы, шевалье. Для меня большая честь.
Я бросил короткий взгляд на доктора.
— Так может, вы нас представите?
Юноша рассмеялся.
— Проклятье, а я уже понадеялся, что известен всему свету, — сказал он. Доктор Бурдело поклонился и произнёс:
— Шевалье д’Артаньян, вы имеет честь познакомиться с виконтом Пфальц-Клебургским, Карлом Густавом.
Мы с Карлом Густавом обменялись рукопожатиями. Рука его была сильной и крепкой, и пожимая её, я вдруг вспомнил это имя.
— Вы же тот самый Карл Густав, что бился под Брайтфельдом, под началом Тортстенссона? — спросил я. Юноша засиял.
— Совершенно верно! Всё-таки обо мне говорят во Франции?
— Не все, но у вас есть поклонники, — рассмеялся я.
— Как и вас, шевалье, — улыбнулся Карл Густав.
Краем глаза я заметил, что доктор Бурдело уже куда-то улизнул. Я надеялся на то, что он искал закуски, а не гибель. И всё же, мне было поручено охранять этого необычного во всех отношениях человека. Так что я вытянул шею, стараясь разглядеть его в толпе. Увы, тщетно. Снова заиграла музыка, но на этот раз, это было уже приглашение к танцам. Карл Густав, заметив моё напряжение, указал рукой на противоположный конец зала.
— Вот он, ваш друг, танцует с фрёкен Браге.
Действительно, доктор Бурделе уже отплясывал что-то совершенно неописуемое, вместе с полноватой женщиной лет сорока.
— Теперь, когда ваше сердце спокойно, шевалье, мы можем поговорить?
— О чём же? — я сразу напрягся.
— О вашем предприятии в Гаскони, я тоже о нём наслышан.
— Очень лестно, Ваша Светлость, — я позволил себе улыбку, но скорее всего, пфальцграф сразу же понял, насколько она фальшивая.
— Так грустно, что великий Густав Адольф и немецкий Валленштайн погибли, так и не скрестив шпаги лично, — протянул Карл Густав.
— К чему вы это?
— Вас раньше сравнивали с Валлентшайном?
— Да и слишком часто. В отличие от него, я искренне предан своему Королю и никогда не стал бы драть с него три шкуры. Мои гасконские стрелки принадлежат Его Величеству Людовику также, как и любой мушкетёр или гвардеец.