л в виду ее, Злату, крестницу самого болотного князя Цане, даму такого благородного происхождения, что даже знатные особы Желтого замка завидуют ей, аристократке до мозга костей, которая может вписать в свои визитки целых одиннадцать титулов, единственную в этом городишке, которую не смущает стол на шестнадцать перемен, а этот ужасный пьяница, ее муж, умирая от смеха, говорил, что столько приборов нужно только человеческим многоножкам, и только она одна знает, когда и как подавать напитки и куда их наливать, не то что эта деревенщина — Милица — да упокой, Господи, ее душу — которая думала, что столовое вино пьют днем, а крепленое — ночью; она, Злата, во всем замке может похвастаться тем, что использует исключительно золотой ночной горшок, а вот этот злобный офицер, полковник Слободан — да упокоит Господь и его душу — осмелился спросить, заслуживает ли она такую привилегию, не потому ли, что она удобряет отхожее место хризантемами, представляете, так он и сказал, этими самыми словами, — а Татя, ее собственная дочь, подсмотрела, как она справляет нужду в спальне, и потом всем при дворе растрепала, что горшок хоть и золотой и украшенный гербами, но внутри — самое обычное дерьмо, и даже хуже, чем обычное, — дерьмо демона, на котором ходят панцерцуги, — представьте себе, ее собственная, родная дочь; что правда, то правда, она никогда не обманывалась относительно других членов семейства, но, во всяком случае, имела право ожидать малую толику уважения хотя бы со стороны своего мужа, ибо, как ни говори, он ведь ее супруг перед Богом и людьми, который произнес клятву в храме и тем самым возложил на себя по своей доброй воле и по воле Божьей великую ответственность и взял ее из родительского дома, где она жила, не зная нужды и забот, где она плела похоронные венки только ради времяпрепровождения, ведь ее крестный, князь Цане прислал ей письмо, скрепленное его собственноручной подписью и оттиском его перстня на сургучной печати, письмо, подтверждающее, что руки его крестницы сотворены не для трудов земных, а для игры на пианинах, однако же, этот бесчувственный чурбан, ее муж, забрал ее из родительского дома и, напутствуемый добрыми советами и предупреждениями, привез сюда, в эту дыру, где так часто льют дожди, что все стены уже отсырели, и не успела она в первый год замужества соблюсти воздержание, предписанное в дни поста, а он уже схватил свои прелестные сундуки и свой паршивый аккордеон и отправился жить в беззаконии со своей наперсницей, с этой жалкой потаскухой, достаточно взглянуть на ее задницу — пусть так, слово уже вылетело, — достаточно взглянуть, как она вертит своей задницей, здоровенной, будто у молодой кобылы, и сразу станет ясно, что это за птица, что это за тварь, — совсем другой породы, чем она, Злата, которая остается дамой и во дворце, и в свинарнике, и за столом, и в постели, прирожденной дамой, богобоязненной, законопослушной, покорной своей судьбе, она, конечно, не согласится вытворять разные грязные штучки, их можно вытворять с той, другой, та, другая, разумеется, готова на все, как городские прошмандовки, и даже хуже их в тысячу раз, прошмандовки хоть поступают честно и вешают на двери красный фонарь, еще бы не хватало, чтобы он вытворял такое свинство с нею, с Златой, единственной и возлюбленной дочерью маменьки и папеньки, в особенности последнего, этого святого человека, истинного христианина, кавалера ордена Святых даров, а они оба особой милостью Божьей избегают тления в могиле, кожа у них и после смерти остается чистой и гладкой, как атласное платье невесты, а глаза живыми и прозрачными, как яхонты, что уже само по себе обеими церквами признается за чудо, открывающее путь к сану святых, вот уж разительное расхождение с тем, какие прегрешения окружают Злату в этом проклятом дворце, наполненном смрадом тлена духовного, а что вы хотите от семейства с подобной фамилией — Сало, при этих звуках у горожан начинали трястись поджилки, но для Златы семейка Милоша была ничуть не страшна, ибо она доподлинно знала, насколько гнилы все его родные изнутри, и не лежать им во гробах нетленными, напротив же, они даже не рыгать за столом толком не в состоянии, сам же глава семейства Милош, принявший этот титул после кончины егойного дедушки патриарха Йована Старого — да упокоит Господь его душу, только на посторонний взгляд был строг, силен и опасен, в глазах Златы он постоянно представал двуличной мразью, которую и бояться-то противно; ну, подумаешь, приложит спьяну оплеуху-другую, в гимназии Злата с подружками сильней дрались после отбоя, поспорив во время шуточной дележки женихов, а тут и говорить нечего — ладонь у Милоша по случаю была такая же рыхлая и вялая, как и вся его гнилая семейка, это для вида Злата плакала у себя в будуаре, причитая о доле своей тяжкой, в душе же она истово хохотала — хоть раз вышло по-ейному, как заведено святоотеческими наставлениями: бей бабу молотом, будет баба золотом, опять же после побоя завсегда наступала прелестная пора, когда Злата принималась ходить по дворцу лебедушкой, ничуть не гримируя, но напротив — выставив синяк напоказ, чтобы все видели и знали, кто тут таперича главный, муж же охальный надолго затыкался и даже лахудру очередную в пылу сомнений оставлял со двора, тише воды, ниже травы сидючи — эх, золотые времена, былые денечки, куда вы утекаете, подобно воде между пальцев, здесь, в Желтом замке, время течет и вовсе не ручьем, но полноводной рекой, раз, и пролетел второй десяток лет, будто и не было, поминай, как звали, помаши платком напоследок, и сколько ни броди по дворцу, сколько ни хлопочи по дому, а все едино Злату будет окружать все та же пустота в сердцах и душах, от которой только горше воспоминания, как когда-то давно ей не приходилось каждодневно бороться с холодом отчуждения со стороны гнилой семейки, да и сам Милош когда-то был другим, совсем другим, и дело даже не в возрасте — все мы не молодеем — но в совершенно другом к ней отношении, ведь когда в тебя верят, это чувство не подделать, не обмануть, не совершить подлог; когда в первые дни замужества Злата счастливая носилась по залам, ну, да, морщась от засилья паутины, с прадедушкиных-то времен копилось, но зато и с громадьем планов на завтрашний день, то даже безумные лица новоявленных родственников ее ничуть не смущали, как говорится, прости, Господи, грехи наши тяжкие, родня есть родня, уж какая есть, в придачу к мужу неизменно прилагается, это только застольные кореша вельможного господина Сало вечно кривятся — народец-то не тот-с нам попался, с таким каши не сваришь, но что, прости меня, Господи, за выражение это такое, «каши не сваришь», а вы пробовали хоть что-нибудь в своей бездумной жизни сварить, что, молчите, не знаете, то-то же и оно, рассуждать-то всякий горазд, Злата всю эту братию успела прознать насквозь, сплошные чванливые горлопаны, досужие рассуждать о ратных подвигах и патриотическом дискурсе, разве что сам Милош с изначала представлялось что не такой, то ли настолько умело притворялся, то ли и того хуже — только лишь одной Злате так и показалось, во всяком случае хоть и случались тогда уже звоночки, а все едино ее собственные планы он покуда исключительно одобрял и поддерживал, в домовладении же самое главное что — правильно, заведенный порядок, ежели садиться обедать, так строго в полдень, а чтобы не случилось суеты и все как один были довольны, собрать всех за столом надобно загодя, после чего непременно устроить широкий дебат: кто, чего и сколько пожелает, а поскольку стол не резиновый, а повара вам — не фабричные станки, все разом приготовить не могут, то надобно привести всех к единому консенсусу, кто за компот, кто за чай с плюшками, кто любит суп, а кто желает арбуза; однова так прозаседались, что разошлись по итогу злые и голодные заполночь, потому что для успешного согласования позиций нужно иметь и охотку, и возможность подвести спорщиков к компромиссу, однако же и Злата тогда была юна и неопытна, а тут еще Милош этот возлежит на диване и в голос хохочет, ему-то что, он всегда почитал себя за изъявителя всех на свете желаний, и голосования эти ваши в его глазах всегда выглядели блажью, но ладно уж, раз так положено, то давайте по регламенту, а сам шасть к себе в кабинет и против договоренностей требует отдельную какаву и послаще — эх, если бы Злата сразу прознала про то и не смолчала, может, и вышло бы по итогу совсем иначе, без излишних заблуждений и самообманов по крайней мере, а так Милош, пожалуй что так, он мастер притворяться, что со всем согласный и всем довольный, пока однажды не наиграется кот мышкой и не сделает особое лицо, даже не злое, нет, скорее безумное, как будто Злата принимала своего мужа все это время за совсем другого человека, а с этим — с этим у нее не было до сих пор ничего общего, никаких договоров и никаких согласий, хоть она будь сто раз княжеских кровей, без разницы, делай, как я приказал, и весь сказ, а не то так катись на все четыре стороны, а что Злата, куда ей деваться, ведь сделанного не воротишь, Господь повелел слушаться власти мужа законного, ибо его волей Спаситель говорит со смертными женами, аминь, так что приходилось Злате брать все в свои руки и трудиться честно и без продыху над обустройством дворца, разбираясь со всеми мужниными родственниками, воюя попеременно с полковником Слободаном, и с Милицей, и даже с призраком