Пока Гатта болела, из дома показаться боялась, да в зеркало глянуть не рисковала, забежала Агнешка, справиться о её здоровье. На беду ей –в доме была старуха Вертиция, её Агнешка чего-то испугалась, то ли старости её, то ли взгляда пронзительного и умного…
Протараторила:
–Как Гатточка?
–Жива, – сухо ответила Вертиция.
–Это хорошо. Ждём её, – Агнешка не выдержала и попятилась от неприветливого, таившегося на окраине деревни домика.
Вертиция проводила её взглядом. Обвинять девочку в умышленном вреде она не могла – ребёнок! А сердце чуяло: змея, хоть и молодая. Но Вертиция только проводила её взглядом – бог судья тебе, Агнешка!
Ничего, жили. Гатта матери научилась помогать – и пряла, и вышивала, и вязала. Даже справнее матери. Вертиция и насоветовала тогда:
–В городе продавай. Всегда при монете будешь.
Гатта послушала. Никого роднее у неё не было. Подруги за время её болезни отвалились, и Гатта коротала молодые дни свои в доме, не выходя почти на улице. И молча шила, вязала. Это её увлекало, уносило мысли её куда-то далеко-далеко, где нет никаких Агнешек, грубых людей, окрестивших её за молчание и скромность «дурочкой», и нет ничего. только она – Гатта, прядущая, вяжущая, шьющая.
Дело пошло быстро. Сжалилось небо, и очень в срок. Умерла мать Гатты вскоре – не то от тоски от жизни своей непрожитой и серой, не то от простуды, а может от всего и сразу. Вертиция поучала:
–Своим умом живи, девка. Ни на кого не смотри и не верь подлым людям. Прежде всего – уповай на себя. Запас денег всегда имей. Сейчас здорова – руки-ноги ходят. А завтра, как знать? Деньги трать аккуратно, в долг не давай. И никому не говори, что есть у тебя хоть что-то – народ лихой…
Гатта запоминала. А потом осталась совсем одна – Вертиция, убедившись, что без матери Гатта не пошла в разгул, а продолжила трудиться и сидеть дома, подуспокоилась и как-то сдала. Гатта осталась одна в целом мире.
Сторонились её в деревне. Мрачная, неласковая, некрасивая… не обижали, но не приветили. Гатта не трепалась, не сплетничала, и в глаза лишний раз никому не смотрела, уверенная в том, что лишняя всюду. Но так бы её в ведьмы не записали. А вот однажды случилось кое-что…
Трое местных забулдыг, не имея монеты на выпивку, сообразили: живёт одна, торгует, может, подвыручит? А если нет, то…
Но Гатта тогда жизнь уже не ценила. Одна она была. В тоске и в одиночестве отвыкла от всякого страха, только увидела ошивающихся около её дома пьянчуг, взяла абсолютно равнодушно топор и вышла к ним. Стояла в сумерках – прямо, строго, грозно, высоко. Лишь один из них был с ней одного росту, два другие ниже. В сумерках увидели и топор, и отрешение на лице её, и смекнули – не побоится она и убить. Нечего ей ждать для самой себя от жизни, поднимет топор и огреет!
Унесли ноги, Гатта им только вслед смотрела. Не улыбалась, не грозилась, ждала, когда скроются.
Известно всем: пьяница и про чёрта расскажет такое, что чёрт креститься начнёт. Но тут сыграло то, что Гатту недолюбливали. При встрече с ней старались на неё не смотреть: одни чем-то боялись, а другие стыдились, мол, у них жизнь сложилась, а у неё нет. неловкость же никто не любил. Ну и начались дивные рассказы. История выглядела же в переложении троих пьянчуг так: они, как истинные представители добродетели, пошли к бедной женщине, что одна живёт, справиться – не нужна ли ей помощь в хозяйстве?
–Одна же живёт! И мать её одна жила! – убеждал один из троицы.
Пришли эти добродетельные господа, а она…
–Глазищи сверкают как у кошки! Не рот. А пасть кривая! – второй изображал на себе.
–И зубы треугольные! – заканчивал другой.
Верь-не верь, а услышишь раз, другой, третий, встретишься с самой мрачной Гаттой на улице, и невольно вздрогнешь: а вдруг? Накажешь детям: не злите Гатту, не попадайтесь ей.
Так и началось. В деревне сонно, новостей нет, а тут такое событие! Один другому рассказал, другой третьему деталей добавил, вот и стала нелюдимая Гатта ведьмой и немой в глазах деревни. Ведьма она от того, что живёт одна, хворь её не трогает, дом в порядке, и двора нет…
–От того что скотина у ведьм не живёт! – авторитетно сообщали местные кумушки.
А немая от того, что слыша все бредни эти – Гатта не спорила, не реагировала, словно не слышала и не о ней говорили. Напрасно её провоцировала местная молодёжь – Гатта как камень, в лучшем случае – лишь глянет тоскливо на них и мимо пройдёт.
Она знает: не переспорить.
Они видят: ведьма отмалчивается.