На мысленный комментарий Бора парень никак не отреагировал, ожидая развязки ситуации. Он чувствовал, что «богу» все труднее контролировать собственные мысли и воспоминания. Все время, пока они шли от школы, Гаттак посвятил попыткам разобраться в новой информации у себя в голове. Оцифрованный Бор попал к нему в мозг в виде набора файлов — никак иначе описать то, что Гаттак видел у себя в голове, было нельзя. Слишком уж смахивал процесс получения им информации на такие же процессы при работе с компьютерами в Борограде.
Информации, к слову, было много, очень много. Гораздо больше того, что способен запомнить нормальный человек. И вся она представляла собой хорошо организованную, разложенную по папочкам файловую систему. Вероятно, Гаттаку и жизни не хватило бы на то, чтобы разобраться во всей этой мешанине видеорядов, аудиозаписей, фотографий, мыслей, текста и так далее. Бор, естественно, сопротивлялся. По большей части, папки для Гаттака им были или заблокированы, или опустошены, но полностью закрыться Бор от своего носителя не мог, и парень сполна этим пользовался. Даже то, что он уже узнал, позволяло сделать кое-какие выводы о нынешнем мироустройстве. Именно эта информация и вселяла в душу Гаттака уверенность в том, что его план по вызволению Виоллы реален.
— Частности сейчас не так важны, как время, — сказал Гаттак. — Оно играет против нас. Вы либо помогаете мне, либо даете уйти. Справлюсь и один.
— Мои люди правы, — спокойно ответила Марша, обходя Гаттака и становясь на сторону своих телохранителей. Он не препятствовал, хотя риск после такого маневра кнесенки возрастал кратно. Теперь ни дети, ни боевики не были на линии огня, так что девушка могла в любой момент убить опасного историка.
— То, что ты предлагаешь, — продолжила Марша, — самоубийство. Даже если мы купимся на твою провокацию и пойдем с тобой, нас ждет схватка с противником, превосходящим нас десятикратно. И это только на подходах к Северному, а Виоллу наверняка держат в церкви, и там больше сотни клириков. У нас просто нет шансов.
— У меня ощущение, что ты уже смирилась с потерей дочери, — холодно бросил Гаттак. — Ну, как знаете.
С этими словами он развернулся и зашагал по черному тоннелю в обратную сторону, уже через пять секунд исчезнув из виду. И это были самые напряженные секунды в его жизни — никогда раньше он так не подставлялся. В эти мгновения все зависело от решения Марши и от его реакции. Он был готов кошкой метнуться в сторону при малейшем шорохе, но вида не подавал. Шел спокойно. И обошлось.
«Все, теперь она точно пойдет», — подумал Гаттак, не сдержав довольной ухмылки.
— И что делать будем? — подошел к Марше Брод, потирая все еще безвольную руку.
— Выводите детей, — ответила кнесенка, возвращая утраченное оружие телохранителям и забирая у одного из членов головной группы два автомата. — Я иду с ним.
— Мы не оставим вас наедине с этим ублюдком! — возразил Борис.
— То, что он предлагает, — чистое самоубийство, — сказала кнесенка, выдвигаясь следом за Гаттаком. — Я это прекрасно понимаю, а потому не могу вам приказывать, тем более что эта акция никак не согласована с руководством сопротивления. Но он прав, я еще не смирилась с потерей дочери.
— Но кнесенка! Вы рискуете всем! — крикнул вслед Марше Брод.
Марша резко развернулась и тихо, так чтобы остальные члены группы не слышали, шикнула на подчиненного:
— Этот высший что-то знает, я чувствую это. Если нас и ждет там засада, я погибну с осознанием того, что сделала все возможное, для того чтобы спасти свою дочь. Вам не понять этого. Выполняйте приказ.
— Группу нужно прикрывать, — сказал Борис. — Но и вас я не могу оставить, кнесенка. Я иду с вами. Брод, ты со своей рукой нам уже особо не поможешь, так что займись детьми. Встретимся на точке эвакуации, ждите нас там ровно сутки. Не появимся — уходите.
Брод кивнул, поиграв желваками. Видно было, что он тоже рвется пойти с кнесенкой, но против здравого смысла не попрешь. Проклятый историк, похоже, надолго вывел из строя его руку.
— Все, пошли, коль решился. Не ровен час, этот умник заплутает в подземельях, — поторопила Бориса Марша и зашагала в черноту тоннеля.
Борис обнял на прощание друга и пошел следом, прихватив оружие и гранаты.
Гаттак не был уверен, что понял кнесенку верно. Была ли она на самом деле высшей? Теперь он сильно в этом сомневался. Вероятней всего, ее досье — липа. Кто знает, какими возможностями обладают повстанцы и их кураторы? В любом случае он сделал все, что мог. Если она не решится, ему действительно придется искать выход из этого подземелья самостоятельно. Где там, она говорила, развилка? В полутора километрах отсюда? А куда дальше-то?