— Но гуманист Мечников не мог позволить этому произойти, — продолжил за Германа Бор. — Мечников с присущей ему любовью ко всякому антропоморфному существу решил перейти на сторону своего заклятого врага.
Тут Герман покачал головой.
— Нет, Леонид, идея была иной.
— Позволь, угадаю, — продолжал ерничать Бор. — Ты решил, что успеешь перевоспитать людей к возвращению «Магеллана»? Решил, что сможешь сделать из своего последыша пример для подражания, лидера? Возомнил себя богом, способным повелевать судьбами людей?
— Ты прав, Леонид, — спокойно ответила голограмма Мечникова, — но лишь отчасти.
— И где же ты прокололся? Не учел фактор свободы воли?
— Именно так, — Герман прошелся возле капсул со спящими внутри людьми и продолжил. — Я действительно считал, что смогу воспитать из Игоря настоящего лидера, человека, способного повести за собой миллионы людей, правителя, который сможет объединить народы Пустоши и дать тебе отпор. Но ты прав, я не учел одной маленькой детали — у каждого живого существа во вселенной есть душа и свободная воля. Даже если наши порывы и деяния преисполнены благородства, мы не в силах навязать их другим людям против их воли. С Игорем вышло именно так. Он был спасен мной и теоретически должен был чувствовать себя обязанным. Во всяком случае, я тогда так думал. Это место мне показали последние уцелевшие жнецы, Гравитон принял меня и позволил с собой работать. Здесь я укрыл от тебя Игоря, вырастил его в этой капсуле, — Герман провел над капсулой с мужчиной несуществующей рукой, словно гладя ее. — Я был ограничен во времени. После битвы у кнесова града я был сильно ранен, но мне удалось выжить, спасти Марию и Игоря. Но позволить себе ждать его биологического взросления я не мог, как не мог и обеспечить его безопасность. Технологии Гравитона позволили мне ускорить его взросление, а после рождения Алексы мы с Марией поместили сюда и ее. Первоначальный план состоял в том, что мы с Марией, покуда живы, будем формировать на планете сопротивление и готовить почву для финального противостояния. Я перенес часть моего сознания в голову Игоря, воспитал его как настоящего мужчину. Алекса же получила часть жизненного опыта Марии и должна была стать верной опорой Игорю в его будущей борьбе.
— И план сработал бы, подави ты в себе человечность, — протянул Бор, — но ты опять проявил свое человеколюбие. Ты мог внедрить в головы этих людей все что угодно, мог запрограммировать их по своему усмотрению, и они вышли бы из капсул полными решимости бороться со мной. Но ты намеренно отказался поработить их разум. Ты лишь дал им информацию, надеясь, что они сами выберут тот путь, который ты им уготовил. Ты надеялся на это, Герман, и ты просчитался.
— Все верно. Просчитался. Я совершил ту же ошибку, что и ты. Я не учел фактор свободы воли.
— А разве я совершил эту ошибку? — удивился Бор.
— Насколько я вижу, да.
— Да что ты можешь видеть? Ты затворник, пленник Гравитона, наивно полагавший справиться со мной с его мощью. Ты не смог бы понять и сотой доли тех знаний, что здесь сокрыты. Твои импланты в голове не были рассчитаны на такие нагрузки. Что ты вообще способен увидеть отсюда? Пока ты прозябал здесь, там, наверху, кипела жизнь, рождались и умирали кореллы. Они служили мне. Они слушались меня. Они меня боготворили. Я видел рост, прогресс, мощь. А что видел ты? Эти стены? Древние, неподвластные тебе алгоритмы? Ты смешон, Герман.
— Я увидел этого мальчика, — Герман показал на Гаттака, корчащегося на полу от боли. — Он твое дитя, но ты бросил его в ту же секунду, как необходимость в нем отпала. Ты видишь в нем лишь инструмент, вместилище для себя самого — своеобразный транспорт и одновременно ключ к Гравитону. Я же вижу человека, способного к состраданию, человека, скорбящего по ближнему своему. Человека, полного решимости пойти против тебя и твоей воли.
— Против моей воли? — насмешливо взревел Бор. — Да что ты знаешь о масштабах моей воли?
По его велению Гаттак вдруг резко поднялся и бросился на капсулу с девушкой. Он бил ее кулаками, разбивая костяшки пальцев в кровь, пинал прозрачные стенки ногами, разбивал о бронированное стекло лицо.
— Зачем все это? — спросил Герман.
— А просто так, чтобы у тебя не возникало больше сомнений в том, что никто на этой планете, включая коренное население, не обладает никакой собственной волей. Все подчиняются мне. Мне одному! Я волен убить их всех до единого и вновь создать мир из их праха. И новый мир будет таким же! Ничто в этом мире не происходит вопреки моей воле. Так было, так есть и так будет. А твои друзья на «Магеллане» в скором времени сделают то, что позволит мне поработить и их.