— Быстрее! — торопил его Рязанов и стал заруливать к лесу, где было больше места для разгона перед взлетом.
— Готово! — хрипло крикнул Андрей.
Рязанов спокойно, словно все это происходило не на глазах у противника, а на своем аэродроме, осмотрелся, дал газ и, взлетев, взял курс на базу: горючего оставалось в обрез.
Из воспаленных глаз Андрея лились слезы. Ухватившись обожженными руками за металлическую раму фюзеляжа, он старался как-нибудь справиться с нечеловеческой болью и покачивался из стороны в сторону, словно это монотонное движение могло унять ее.
Перед собой он видел тонкие трубочки, которые сплели сиденье пилота, и ноги Рязанова, обутые в добротные сапоги, — они плавно двигались на педалях руля поворота: одна вперед, другая назад…
Шелест потерял представление о времени, ему казалось, что летят они целую вечность, что он и родился вот с этой нестерпимой болью.
Вдруг его с силой дернуло вниз, а острая боль тысячами игл вонзилась ему в ладони, точно он схватил ими ежа. Затем его прижало к левому борту, в глазах потемнело.
Струей воздуха сорвало простреленную в щепы крышку багажника.
С трудом подняв отяжелевшую голову, Андрей посмотрел вверх и увидел несколько фашистских истребителей.
Вот справа мелькнули наши «яки», но «фоккеры» уже пошли в атаку. Рязанов попытался уйти от них, но фашистам все же удалось взять их самолет на прицел: Андрей увидел в обшивке фюзеляжа несколько пробоин.
Андрей лег на пол багажника, а когда снова посмотрел прямо перед собой, то отчетливо увидел на черном сапоге Рязанова красное пятнышко. Он испуганно посмотрел на него и постарался уверить себя в том, что это ему показалось, но вот рядом с первым пятнышком появилось второе, третье…
Нервы стали сдавать. Андрей в третий раз, превозмогая боль, приподнялся, чтобы увидеть хоть клочок неба над собой. То, что он увидел, заставило его позабыть обо всем остальном…
Тупоносый «фокке-вульф», имея превышение метров двести, полого планировал прямо в упор на Андрея. Расстояние уменьшалось с каждой долей секунды — было ясно, что фашист поймал их в прицел и теперь лишь сокращает дистанцию, чтобы, наверняка сбить самолет.
Рязанов же вел самолет по прямой, не видя врага сзади и не имея сил, чтобы повернуться самому или отвернуть машину в сторону. Теперь уже не было выхода!
Вдруг сверху появилась стремительная тень. Андрей невольно задрал голову, и крик радости и торжества вырвался из его груди. Это была знаменитая «семерка» — истребитель командира полка Дубова. Он камнем падал сверху, пикируя на «фоккера».
Но почему он не стреляет? Ведь уже пора… Значит… Значит, ему нечем стрелять! Дубов устремился на «фоккера». Еще мгновение — и страшной силы взрыв потряс небо. Два самолета — русский и фашистский — превратились в огненный шар, ощетинившийся тысячами осколков, и в голубом небе появилось круглое черное облако.
Андрей прислонился горячим лбом к металлу фюзеляжа, закрыл глаза и впал в забытье…
Рязанов был тяжело ранен. Три пули прошили его тело, и одна задела голову, разбила левый наушник шлемофона и разорвала ухо. Тело его обмякло, а голова стала тяжелой и склонялась все время на плечо. Тогда он поднял руку с сектора газа и, упираясь локтем в борт, стал поддерживать голову ладонью.
Заметив положение стрелок на циферблате — 12 часов 03 минуты, — он с трудом высчитал: до аэродрома оставалось тридцать километров, что составляло почти шесть минут полета. Эти шесть минут надо выдержать во что бы то ни стало.
Рязанов чувствовал, как с каждой секундой тело его становилось холоднее и как бы легче, будто, качаясь на качелях, он все время устремляется вниз, в прохладное сырое утро.
Яркое весеннее небо потускнело и тоже стало холодным, чужим. Вот впереди, с левой стороны мотора, на горизонте показалось голубовато-серое пятно озера. Надо держать нос самолета на это пятно: так легче, чем по цифре и черте компаса, выдержать заданный курс. Тонкая, длинная стрелка часов кольнула черточку пятой минуты, и почему-то это отозвалось сильной болью в голове, точно кто-то вонзил в левое ухо длинную иглу. Рязанов прикусил нижнюю губу, и боль отступила. Он не совсем понял, что с ним произошло, но в груди его сейчас стало так, будто в ней была дверь и кто-то распахнул ее настежь, — стало прохладно и хорошо… Мысли его теперь как будто четче, острее взгляд, но челюсти дрожат как в лихорадке, тело охватил озноб.