Секретарь поперхнулся излишне большим глотком воздуха и, почтительно склонив голову, выплыл из кабинета легкой струйкой дыма.
— Итак, как продвигается «общественный контроль» моих предприятий?
— Все хорошо. Не угодно ли вам прочесть первый опус о благословенном всевышним Пито-Као и его хозяине?
— Угодно, — приятно улыбнулся Бергофф. — Но я ожидал этого несколько раньше…
— Если бы не моя задолженность мистеру Оскару, я не беспокоил бы вас и сегодня, — признался Боб.
— Так что же вы там написали?
Бергофф взял рукопись и принялся за чтение. По мере того как взгляд скользил по строчкам, лицо его светлело и он все чаще одобрительно посматривал на Боба.
— Напишите редактору, — сказал Бергофф, закончив чтение, — что я прошу поместить это на первой полосе. И еще: мне бы хотелось, чтобы вы развили тот раздел очерка, где говорится о моем заводе. Покажите шире производство!
— Будет исполнено.
— Именно покажите. Можно дать снимок…
— Чудесная мысль, сэр!
— Впрочем, цеха там выглядят не совсем уютно… Гм… Может быть, следует воздержаться?
— О нет! Я берусь с Монти Пирсом на время так оформить ваш завод, что на фотографии он будет выглядеть на миллион долларов!
— Меня устраивает ваша сообразительность. Я полностью полагаюсь на вас.
— Я польщен, сэр.
— Ну, что ж, поздравляю с удачным началом, Боб. Загляните на минутку к моему секретарю, он пополнит ваши финансовые запасы, а затем приглашаю вас ко мне на обед.
— Благодарю вас, сэр. Я воспользуюсь и тем и другим…
2
Родом она из Милана. Ей двадцать шесть лет. Зовут ее Паола Вердини. Родных она не помнит. У Паолы стройная фигура, нежное лицо с большими светло-карими глазами, вьющиеся каштановые волосы, ослепительно белые зубы и улыбка, заставляющая забывать о делах и печалях.
Характер у Паолы веселый, но ей ничего не стоит вдруг, без всякой видимой причины, перейти от веселья к грусти или, наоборот, от слез к смеху.
Ее жизненная карьера была неровной, как путь маленькой дождевой капли, стекающей по грязному оконному стеклу. Постоянная забота о пропитании, одежде и ночлеге сделала ее детство грустным. Когда Паоле минуло семнадцать и она стала работать в цирке, в жизни юной итальянки произошел перелом к лучшему. Воздушный полет на трапециях стал ее призванием. Смелость, точный расчет и врожденная грация обеспечили ей шумный, заслуженный успех. Более шести лет провела она под высоким куполом, и это была лучшая пора в ее жизни. Но вот она получила приглашение сниматься в кино, и, хотя Паола не расставалась с любимой профессией, интерес к жизни вдруг стал угасать в ней. Она почувствовала себя усталой, одинокой.
Бергофф увидел ее в Голливуде, выкупил, заплатив студии неустойку, и с тех пор она более двух лет сопровождала его повсюду. Официально Паола не была ни его женой, ни секретарем, ни служанкой. Знакомые Бергоффа считали, что он имеет «право на благоустроенный отдых».
Паола отнеслась к своему положению пассивно: она уже смирилась с тем, что жить приходится для того, чтобы кто-то получал от этого удовольствие.
Холодность итальянки была непонятна Бергоффу. Вначале это его раздражало, а потом он махнул рукой и предоставил Паоле полную свободу.
Друзей у нее не было, а свободного времени появилось теперь столько, что она не знала, чем его заполнить. Незаметно Паола пристрастилась к вину, не встретив противодействия со стороны Бергоффа.
Хоутон был первым гостем с материка в их доме. Паола радушно встретила гостя, весело угощала его за столом, охотно поддерживала беседу и была покорена способностью Боба не только занимательно рассказывать, но и внимательно слушать.
Обед прошел непринужденно, и Бергофф был очень доволен той теплой семейной атмосферой, которая на время сменила скуку, царившую в его доме.
Выпив лишнее, он удалился в спальню, милостиво разрешив Бобу и Паоле продолжать беседу вдвоем. Боб любовался прекрасным лицом Паолы, которое слегка портили странные коричневые пятна.
— Почему вы так пристально смотрите на меня, мистер Хоутон? — спросила Паола. — Вас, верно, удивляют эти пятна?.. Но это пустяки по сравнению с тем, что было… Вы не представляете, что мне пришлось пережить! На меня напала ужасная тропическая болезнь! Лицо было так обезображено, что я себя не узнавала. До этого я слышала, что среди туземцев появилась какая-то кожная болезнь, но не верила. И вот, пожалуйста, заболела сама… Если бы не Дорт — он дал мне какую-то мазь, — я осталась бы искалеченной навек. Не знаю, за что меня так карает бог… Никто из белых, вы понимаете, никто, кроме меня, не пережил этого. Лишь я одна оказалась жертвой здешнего климата. Спасибо Дорту, — пылко воскликнула она, — не то меня все стали бы презирать!