— Ишь ты, — шутливо возмутился Петушок. — Никакой сознательности.
— Ну, в основном, подвесили его над костром, — продолжал Шелест, — собрали дровишек и стали подогревать. День жгут костер, другой, черти из сил выбились, все дрова поизрасходовали, а авиатор все молчит и то одним бочком повернется к огню, то другим… В азарт вошли черти, стали кидать в огонь столы, табуретки — не берет! «Да из чего ты сделан, — кричат ему, — хоть бы разок пикнул!..» — «А чего мне пищать, — отвечает авиатор, — ведь я двадцать пять лет на севере на ПО-2 летал и только-только отогреваться стал. Поддайте еще тепла, хлопцы!» Видал, как раньше летали! А ты недоволен, что сейчас тебе все удобства создают.
— Ладно, — засмеялся Петушок, — пусть будет тепло.
Окончив радиосвязь с Москвой, Черныш вложил химический карандаш в петельки бортжурнала, потянулся, закурил и подошел к пилотам.
— Ну как дела, летчики?
— Нормально, — ответил Петушок.
— От Нины? — спросил Серафим, увидев в руках Шелеста письмо.
— Угадал.
— Как она там поживает?
— Работает, пишет диссертацию.
— На какую тему?
— Об инфекционных болезнях, — сказал Петушок.
— А ты откуда знаешь?
— Ого! Мы даже дневники ее деда читали… — похвастал Петушок. — Настоящий морской роман!
— И до сих пор молчите?
— Да как-то забыли…
Андрей спрятал письмо и рассказал Серафиму о дневниках Павла Александровича Тверского.
— А вот что это за остров и где он находится, точно никто не знает, — закончил Шелест.
— Да, история безнадежная, — заметил Серафим.
— Нет, не безнадежная! — горячо сказал Петушок, веривший во все необычное, романтическое. — Я нечто подобное видел. Только сейчас вспомнил, командир!
— Что видел?
— Будет тебе выдумывать!
— Да, видел. И знаете где? У Серафима.
— У меня?! — удивленно протянул Черныш. — Совсем спятил!
— А вот и не спятил. В альбоме твоей крокодиловой хозяйки… — выпалил Петушок.
Черныш оскорбился.
— Что ты мелешь! Можно пошутить, но хамить в адрес пожилой женщины!..
— Успокойтесь, друзья, — смеясь, сказал Андрей, — ты, Петушок, не торопись.
— У хозяйки Серафима есть фамильный альбом в переплете из крокодиловой кожи…
— Допустим.
— В альбоме — фотографии.
— Правдоподобно в основном.
— А на одной из них — точно такие статуи, о каких написано в дневниках.
— Верно, командир, — всполошился Серафим. — Он правду говорит.
— Гм… Любопытно!
— Больше того, — продолжал теперь Серафим, — у нее есть еще древний сундучок, и, насколько мне помнится, он каким-то образом связан с альбомом.
Андрей заинтересовался не на шутку.
— Цел ли он сейчас? — спросил он.
— Цел! — обрадовался Серафим. — Не очень давно я сам таскался в кладовке с этим ящиком. Она, точно Плюшкин, любит хранить всякое старье. По размеру сундучок небольшой, но тяжелый: камни там, что ли…
— Сима, надо ознакомиться с сундучком, — взволновался Андрей. — Понял?
— Отчего не понять, командир? Не знаю вот, как она к этому отнесется… У нее насчет «мое»-«твое» строго обстоит, — сказал Серафим, понимая, что дело может оказаться серьезным и полезным. — И вообще характер тяжелый.
— Так Нина Константиновна сможет у нее купить.
— Купить? — Серафим подумал. — Это меняет дело.
— У нее же отец академик! — многозначительно сказал Петушок. — Поговори с хозяйкой.
— Лучше так сделать, — посоветовал Черныш, — пусть Нина Константиновна приедет, сама с ней поговорит и посмотрит: может быть, это совсем не то?
— Я Нине Константиновне позвоню завтра же, — решил Андрей.
2
Люди приходили и уходили. До слуха Шелеста долетал тихий голос библиотекарши Веры Кирилловны и приглушенные голоса ее читателей. Послышался чей-то рокочущий бас, Андрей посмотрел на пол и увидел пару черных, отлично сшитых и до блеска начищенных сапог.
Они шагали уверенно, неторопливо и остановились у резного барьера, за которым Вера Кирилловна производила прием и выдачу книг. «Военный?» — подумал Андрей и опустил журнал.
Владельцем сапог оказался высокий худощавый мужчина с густой проседью, с бесцветным вытянутым лицом, одетый в темно-синий, военного покроя костюм. «Какой-нибудь аптекарь», — почему-то решил Андрей и снова принялся за чтение.
Вскоре он поймал себя на том, что не читает, а бессознательно продолжает наблюдать. Вот, раскачиваясь из стороны в сторону, чем-то похожие на древние, извлеченные из пепла колонны, проплыли мимо ноги в шерстяных (несмотря на теплый день) серых чулках, обутые в потрепанные домашние чувяки, и устало замерли, прислонясь к барьеру. Шуршание подошв сменилось астматическим сопением.