Секунду спустя Боб поднялся, всклокоченный, в изорванной одежде. Рядом с ним стояла бледная Паола с разбитой бутылкой в руках.
— Не стоило бы тебе ввязываться в это дело, — прерывисто дыша, сказал он.
— Ненавижу это змеиное гнездо, — тихо ответила Паола.
— Теперь бежать! Обоим, — сказал Боб.
— Да, надо.
— Надо, но вместе нам бежать рискованно: может быть погоня… У меня возник другой план… Но сперва надо покончить с этими двумя, — Боб кивнул на бесчувственного Бергоффа и секретаря.
— Прикончить?!
— Ты меня не так поняла. Веревки есть?
Паола подумала, кивнула и выбежала из комнаты.
2
Сознание возвращалось к Бергоффу будто отдельными разрозненными кадрами из старого, давно позабытого фильма. Связанный по рукам и ногам, он стал ворочать во все стороны головой, в которой еще звенело от сокрушительного удара.
В противоположном углу комнаты, также крепко связанный, лежал секретарь. Увидев, что Бергофф приходит в себя, он не удержался от горестного восклицания:
— О сэр!
— Вы живы? — спросил Бергофф.
— Разве это жизнь, сэр, видеть вас в таком состоянии?
— Так освобождайте же меня.
— Увы, сэр. Я не только связан, но и привязан к чему-то. Я не могу даже подползти к вам.
— Черт возьми, я тоже точно прикован к галере.
Впервые в жизни попав в положение, уравнявшее их, секретарь смутился и не знал, как продолжать разговор, чтобы не уронить чести патрона.
— Я трижды звал Паолу, но она почему-то не идет, — пожаловался Бергофф.
— Я полагаю, сэр, что мисс Паола не придет.
— Что ты мелешь, болван!
— Прошу прощения, сэр, но мне показалось, что она разбила бутылку о… о вашу… Извините меня, сэр, я не рискую договаривать до конца.
В углу послышалось пыхтение, треск веревок, затем в адрес Паолы понесся поток отборных ругательств.
Секретарь скромно молчал, чтобы не прерывать хода мыслей своего хозяина.
— Неужели никто так и не зайдет к нам? — наконец произнес Бергофф.
— Осмелюсь напомнить, сэр, что, согласно вами заведенному порядку, вас запрещено беспокоить.
— Что же, мы так будем лежать целую неделю?
— Никак нет, сэр. В девятнадцать часов вас освободят.
— Почему именно в девятнадцать?
— На этот час вы вызвали господина Курца, и он…
— О черт! Проклятие этому безмозглому идиоту. Он совершенно не способен нести свои обязанности. А может быть, он придет раньше?
— Не думаю, сэр. Немцы любят точность.
Наступило молчание. Изредка Бергофф справлялся у секретаря о времени, и последний, видя отражение настенных часов в зеркале, почтительно докладывал: «Пятнадцать часов двадцать две минуты, сэр…» — а когда он произнес: «Девятнадцать часов», в дверь кто-то осторожно постучал, и секретарь ликующим голосом крикнул:
— Да, да, войдите, патрон ожидает вас!
Дверь отворилась, через порог переступил Курц и замер с отвисшей челюстью…
3
Курц перевернул все на острове, но безуспешно: так и осталось тайной, кто послал в эфир радиограмму. Конечно, немец ни на секунду не сомневался в том, что Монти Пирс не догадался и не решился бы ни на этом, ни на том свете сочинить такое, надо отдать справедливость, сильное послание.
Пало подозрение на радиста, но кабатчик Оскар защитил его:
— В ту ночь, о которой вы говорите, парень так напился, что я оставил его ночевать прямо за столом, сэр!
Только после драки Хоутона с Бергоффом и исчезновения журналиста (в то же время скрылась и Паола) Курц точно узнал, чьих рук было дело, а это само по себе значило немало.
Курц поднял на ноги всех своих «мальчиков», но следов Боба и Паолы не нашли.
Тогда Дорт распорядился «допросить» Мелони…
Итальянца пытал сам Курц, никому бы на свете не уступивший этого права.
В жизни Мелони настали самые невыносимые часы и минуты. Впечатлительный по натуре, он с детства не переносил физической боли. Сейчас же изобретательный Курц причинял ему такие ужасные муки, что Мелони десятки раз терял сознание. Курц приводил его в чувство и спрашивал:
— Где Хоутон?.. Где Паола?.. Я знаю, что этот пропойца — твой собутыльник!
Острая ненависть к мучителю охватила Мелони. Но что он мог сделать в таком положении? Чем отплатить за свои страдания?
Разум подсказывал ему: только упорным молчанием он сможет отомстить ненавистному Курцу, только молчанием! Молчать, чего бы это ни стоило, молчать, чтобы отомстить этому зверю!