ься только обузой усердному светящемуся малышу и объектом насмешки его несносных сородичей…Ты их больше не боишься, они жалки и безобразны в своей напыщенности и жадности. Гораздо больше ты хочешь исправить собственный гнетущий поток возникшего стыда и вины перед тем, эхо чьих рук, казалось, устало и моляще шептало из-под скрипучих качелей.Подумать только, даже все, что нависало над твоими облаками безмятежности, казалось теперь слабеньким писком несмазанной двери комнат лабиринта тьмы; по сравнению с непреодолеваемым чувством грусти от темно-томительной разлуки, с миром того, кто был абсолютно непонятным, на первый взгляд, таким же, как и сородичи; а вернуть бы его скромную улыбку радости, вдохновленное эхо работы его настоящих рук, так поддерживающих тебя ( с тех времен, когда ты была совсем маленькой)...И отголосок этой бесшабашной поры вдруг срывает пыльный занавес страха с твоей души: «Прочь, ночные искаженные стекла!» - кричишь, скорчившим озлобленную гримасу, сородичам и смело скидываешь их с насиженных винтиков железной качели. Ты в тот радостный надеждой миг старалась даже не слышать озабоченных смешных оханий светящегося малыша про то, что «лучше немедленно отойти от этой штуки, порезаться можно!».Скорее, было только дивно видеть, как, некогда обездвиженное и медленно уходящее в мир лунных искр, создание испуганно врывается к тебе в комнату и не может поверить своим глазам: неподалеку недобро перешептывались сородичи испуганного малыша, а в твоих, немного украшенных алыми морщинками неких дивных листьев, руках крепко были сжаты его собственные, настоящие!Какое это было замечательное и… быстро пролетевшее мгновение радости! Жуткие, именно своей хитростью, сородичи опрокинули на светящегося малыша клетку, а тебе незаметно накинули маску; никогда в жизни не ощущала ты подобной – словно, глядя в ее темные грани, снова бежишь по изумрудной и светлой-светлой травке, навстречу невыразимо яркому солнышку, любуясь белыми перышками облаков.А сквозь них… прорисовывалась лестница эха чьего-то крика страха. В тревоге тяжелые оковы мечтаний спешат неуклюже упасть с твоих глаз, которым открывались… наливающиеся красками и блеском руки самого дивного и безобидного, смертельно пораненного, творения!Оно, упав на холодные плиты, спокойно смотрело вслед, торжествующим с криком: «Вот теперь мы с твоим волшебством наведем свой порядок; а ты оставайся там, куда тебе давно пора…»; улетающим в темные этажи замка, сородичам грустного малыша, припавшего к прутьям клетки, по-детски тревожно наблюдавшего за ним.Оно тихонько тебе улыбалось той робкой и не похожей ни на кого улыбкой, уверяя: «Вот теперь они укоротили мне срок, и ты больше не обязана ухаживать за мной!... Не плачь, малыш, нам надо ее отпустить; ей пора возвращаться!...».В ответ на это тот кивнул и, тяжело вздохнув, слабым движением взмахнул руками: дверь открылась, показывая, как никогда скучную, дорогу домой. Дождь все пел прощальную колыбельную, а туман манил прозрачными рукавами ко сну.Ты же все не могла победить чувство какой-то подлости, оцепенившей иллюзиями, оставившей злодеев достичь своей цели и уничтожить остатки трудов дивного творения… его же, настоящими руками. Внутри все ведь билось чувство, что это не реальность – бессильно растянувшееся на плитах и потихоньку уходящее в неведомый мир (быть может, своей родины) существо, слабо поводившее своими необычными, чуть слышно лязгающими пальцами.Неподалеку от него, все также апатически опустив глаза, устремившись к нему фигурой, унывал светящийся малыш, видевший, что родная белая планетка взошла, а он не может даже вздохнуть ее искрами. И созерцая это, сознание словно кольнуло: «Отпусти его! Он же самое близкое ему существо; он тоже несет его труды… Отпусти, и они вернут тебе солнце!».Как это было нелегко, однако, сделать… и не потому, что клетка имела больно колющие шипы, а воздух был пропитан душащим ароматом теней, убежавших ликовать над победой, сородичей. Просто тебе было больно расставаться с тем, кто когда-то, в незапамятные времена, создал самый волшебный в мире сад; тем, кто так дорог тебе, еще с времен, когда ты была совсем маленькой…С тем, кто взлетает облегченно к луне с детской легкой улыбкой освобожденного малыша; пустившего из крохотных ручек на радостях белых бабочек, от которых… истошно закричали из глубин вредные сородичи, а после… они просто исчезли в вечном, уходящем водовороте тьмы; и со странными искрами, стрелок неведомых часов, мерцанием звезд, эха колоколов… развеялся призрачный занавес дождя.Под ним, ровно как после пробуждения, послышался веселый щебет птиц, приятные ароматы, радуги цветочков, шелест сплетницы-травы… И деревья, деревья – такие разные, со своими молчаливыми историями и знаниями, едва заметно мелькающими причудливыми кольцами и… листьями, облаком открывающими то фигуру оленя, то русалки, то голубя… И все это танцует под светлым-светлым небом с теми же щекочущими перышками облачков, что и в детстве.Будто из него у тебя вырывается невольный вскрик удивления: рой листьев рассеивался после усердного лязга искр… рук дивного, робкого существа и малыша, радостно сияющего пуще прежнего! Он сыплет тебя цветами и маленькими капельками жемчужин (то ли безмерной благодарности и дивно-бесконечного, неведомого тебе, счастья, то ли… все же маленькой грусти); оживленно кружась вокруг своего робкого и тихого друга – наверное, продолжающего жить сквозь века, творения со странными руками, подарившими миру красоту сада.Ты смотришь на него, наслаждаясь, казалось, бывшего невозможным вернуться, волшебным мигом детства. И слышишь, сквозь его успокаивающий и живительный мистический водопад неба и солнышка: «Я с всегда тобой; и весь мой сад будет жить… для тебя!... Не грусти!...» . Стремительно оборачиваешься и спешишь успеть за этим тихим, таким светлым и теплым отголоском; с маленькой грустью провожая глазами и…Бережно унося в сердце момент, когда светящийся малыш и дивное творение с странными, добрыми руками, улыбнувшись на прощанье, медленно исчезали в лестнице эха… чего-то невыразимо красивого и вечного, как оставшиеся с тобою лепестки роз, хранящие… его отраженье в луне…