- Какой же это пустяк – создать из неживой природы – живую?! – притворно возмутился Франкенштейн, всеми силами пытающийся выпроводить надоевшего собеседника, - На это уйдут миллионы часов и дорогостоящего материала!- Виктор, я продам все, что имею! – отчаянно зарекся Кровель, - Только помоги мне хоть малость и избавь несчастных творений от страданий!- «Разрываюсь!»… - бесстрастно передразнил его тот и лишь хмыкнул, - А кто тебя просил вообще этих чудовищ брать на себя?!
От этого бедный Кровель оторопел: он застыл на мгновение от шока с раскрытым ртом, а потом жалобно выкрикнул:- Ладно, Франкенштейн, ладно! Не хочешь, как лучше, не надо! Я сам все сделаю, сам! Больше я и слова не скажу, будь уверен! Так что – бывай, сиди тут спокойно!- Безумец! – задумчиво пробормотал ему тот, - Ну.. Если тебе делать больше нечего – опекай этих монстров, погибай из-за них от тока!
Но, оскорбленный до глубины души, до безумия, Генри уже не слышал его. Как я и предчувствовал, он опрометью ворвался к нам в холл и, страшно улыбаясь, весело выкрикнул:- Ну, что ж, ребятки! Я сделаю вам сюрприз и без Франкенштейна! Идемте за мною!Словно повинуясь нехорошему предчувствию, я побрел за ним, опустив голову, бережно держа за руку Девочку и не видя перед собою дороги. В голове мелькала лишь одна догадка: «Генри никогда таким не был, никогда!!...
Видно, Франкенштейн его до такого довел… Но чем!? Сколько они раз спорили, ругались, Кровель все равно никогда не становился таким! Что же он наговорил Генри? Что случилось?». Далее мне додумать не удалось.Потому, как Кровель, облачаясь в зловещий темный фартук (почему-то он напоминал мне о самых смутных временах, о страшном и трагическом), бешено шелестя конспектами запылившихся тетрадей (интересно, я их не видел, каким образом они вообще к нему попали?), щелкая и шурша металлическими предметами, стал нам суетливо напутствовать ждать его здесь, никуда не уходить, пока он не позовет нас на «готовый сюрприз», не скучать…. Да, робкий Кровель словно с ума сошел: он изменился до неузнаваемости, стал нервным и суетливым.
После того, как он вернулся, неся в руках нечто большое, прикрытое темным одеялом, еще раз велел нам ждать его, хлопнул дверью; я отчетливо слышал, что он тихонько плакал и шептал, дрожащим голосом перед кем-то извиняясь. Далее слышалось знакомое мне жужжание тока, кипение каких-то отваров, резкий запах которых просачивался и в дверь. Генри визгливо вскрикивал, очевидно, что-то поджигая (он боялся огня), повторял в слух сложные и нелепые действия и шуршал, шуршал железными инструментами…
Словно он торопился, спешил сделать нечто, определенно связанное с нами. Я думаю так потому, что вместе со всей этой безумной и таинственной феерией, в нас с Девочкой росло чувство, что нам будет больно, неимоверно больно!... В один момент мощно грянул рокот молнии, грохот откинутых тяжелых предметов и дребезжание стекла, испуганный крик Кровеля и глухое падение….
Еще мгновение и что-то кольнуло меня: «Генри! Нет!!!». Аккуратно взяв за руку Девочку и наспех объяснив ей причины своего волнения, я чуть не выломал дверь лаборатории и застыл: на операционном столе пытался шевельнуться ребенок, а в полуметре от него ничком распластался Кровель!
Испуганная Девочка подбежала к ребенку и схватила его за дрожащую руку: отчетливо видел я ее волнение за малыша и… радость, надежду на счастье иметь ребенка. Я последовал ее примеру, движимый уже слабой надеждой подарить тепло еще одной душе и готовностью пожертвовать всем, лишь бы видеть Девочку и малыша радостными.
Увы, не прошло и нескольких минут, как маленькая ручка безжизненно плюхнулась на простынь стола: старательно созданное руками неопытного в этом деле Генри и не получившее достаточной энергии для полноценного рождения, наше дитя умерло! Тот единственный ребенок, который был бы нам ближе всего мира, которому бы я подарил весь мир! Его больше нет!
С трудом сдерживал я медленные слезы: я не в силах дать солнце Девочке, не в силах ее утешить! Она стояла в полном шоке и растерянной печали, всхлипывая, тихонько крича и безумно переводя взгляд то на мертвого малыша, то на Кровеля. Таким же подавленным и неверящим во все был и я, вдруг…