«Генри!» - еще раз будто громом поразило мое сознание, и я отчаянно упал на колени перед распластанным, с запекшейся ранкой на изящном лбу, со спокойными закрытыми глазами, Кровелем. Мне стало совестно за собственную сущность, которая была столь мятежной, что заставила его даже не щадить себя ради меня и Девочки. Быстро я приподнял Кровеля и, почувствовав его тяжелое дыхание, стал встревожено умолять:- Генри!!! Милый Генри, очнись!Девочка мягко погладила его по голове, по спутавшимся гладям и тихо добавила:- Пожалуйста, ты нам - родной!Кровель очнулся и, заметив склоненные наши головы, виновато улыбнулся, слабо извинился:- Простите, ребята! Не смогу я Вам подарить ребенка! – после этого я с тихой грустью наблюдал, как он с вздохом вновь опустился на пол, копя силы…
… На следующий день бедного, доброго Кровеля не стало: как я с трудом понял: он из последних сил пытался сотворить нам малыша методом Франкенштейна: химическими средствами и законами тока; от рвения завершить работу и облегчить наше одиночество, он повысил напряжение в завершающих штрихах, и произошел взрыв, Генри сильно ударило током и отбросило…
Видно, бедный хрупкий Кровель не вынес переживаний и удара от взрыва – он умер. Произошло это на наших руках: я навсегда запомнил его кроткую улыбку и прощальный тоскливый взгляд, его слова: «Простите, ребята! Я больше не могу быть с вами! Прощай, друг! Береги девочку! Простите!».
В тот миг небо вдруг стало тусклым, и затянутым тучами стало ярко блестевшее солнце: я потерял единственного друга, тихого, простодушного Генри, который приютил мое мятежное существо, утешал и согревал. Который, словно зеницу ока, оберегал Девочку и не жалел средств для ее радости! Милый, добрый, сердечный Кровель, прощай! Кажется, мир стал безнадежно пуст без тебя, я стал почти пуст!...
… Но робко прильнуло ко мне еще одно светлое существо, которое было разочарованно временем и искало тепла – Девочка!…. Слезы! Капли ее слез разорвали мне сердце! Я больше не мог смотреть, как Девочка, светлая, живая, жаждущая тепла, прозябает возле меня, гальванизированного пустого существа неведомой черной тоски и усталости! После смерти доброго Генри я знал только одного человека, лучом надежды все еще греющего мне сознание – Франкенштейна.
Только он мог приютить Девочку и подарить то, что никогда не смогу дать я – общение, яркие краски, богатство… жизнь! Движимый памятью, я мигом помчался в его особняк, пригрозив невероятную ярость со своей стороны горничной Кровеля, если она хотя бы упустит из вида девочку. К моему шоку, Франкенштейн был абсолютно спокойным и самодовольным, будто спящим, хотя знал: его самого преданного (и, пожалуй, даже) единственного друга - сердечного Генри больше нет!
Я всегда знал, что самовлюбленного, жесткого творца моего трудно расчувствовать, но, лишь вообразив себе, что бедная наивная, беспомощная Девочка осталась без доброго человека поблизости, который мог бы согреть и защитить ее; я решил не отступать в своем решении: уж такое не могло бы не разжалобить даже камень! Кроме того, Франкенштейн, несмотря на весьма кислое выражение лица, был расположен к беседе («Ну, что? Чего надо?» - резко спросил он, этим редким шансом нельзя было не воспользоваться).
- Франкенштейн, умоляю, прими ее! – упав на колени, застонал я, - Добрый Кровель завещал мне беречь ее, но я знаю: я не способен дать ей то, что можешь дать ты! Я отдаю тебе ее! Слышишь, отдаю, только не бросай ее, дай ей счастье!- Это на тебя не похоже! – ехидным тоном заметил тот, хитро прищурившись и наклонив голову, - А если я захочу, чтобы она родила мне ребенка?.. Ты не разорвешь меня за это?- Это ее мечта! – от чего-то выпалил я, - Да, я все тебе разрешаю! Я все тебе прощаю! Только забери ее и подари все ее мечты, подари ей настоящую жизнь!
- Насколько я помню, она меня ненавидела! – задумчиво перебил Франкенштейн, - Она странновата: вроде тебя пугается, а к себе никого, кроме Элизабет, Кровеля, его горничной и тебя не подпускала!В те секунды я прекрасно понимал, что самовлюбленный и эгоистичный Франкенштейн попросту пользовался моим отчаянием и в открытую насмехался надо мною.
Но иного выхода я действительно не видел, потому честно сказал:- Прошу не притворяйся несчастным и не дразни меня! Не забывай, что я до сих пор помню, как ты меня оставил на скитание и побои крестьян! Но, из уважения к Генри, из стремления помочь Девочке, я отдаю тебе ее на попечение! Так что – пользуйся моим решением, пока я не передумал!- Не по-мужски это! – продолжал настырно действовать мне на нервы тот, - Что ж это ты – как рабыню мне ее приведешь?! А она плакать будет, обидится на тебя! Ты об этом подумал?На самом деле я всегда думал об этом, но наглый тон Франкенштейна все же вынудил меня в каком-то смысле признать его нахальственную силу.