Амазонка поправила ниспадающий черный волос, выбившийся из-под привычного красной повязки на голове, изумившись этому: подумать только – они, молча и не ожидая ничего взамен, дарят себя человечеству! Есть чему поучиться… Тотчас она вскочила на мощные ноги и поспешно выпустила из пальцев пучок травинок, в задумчивости ею сжимаемый.Можно исправиться, начать все заново! – озарялась идеей Эва. Не для себя, для других циркачей, что продолжали раздраженно ждать завершения показа представлений, собираясь в крошечном зале вокруг убогого стола и на все деньги торопливо угощаясь едой и вином, изо всех сил убегая от реальности рассказами шуток, хвастовством, сплетнями и злословием на клиентов. Хозяйка, наблюдая подобные сцены, радовалась, называла это отдыхом, жизнью, стремлением совершенствовать номера, в конце концов. С точки зрения ее коренастой подопечной это было абсурдом…И много раз она уходила с этих пиршеств, учтиво-смиренно поднеся еду и поиграв немного для развлечения компании на пианино. Она знала – циркачи дарят себя только… себе. И друзей и любимых редко кто заводил из них, с радостью и готовностью дарить свое заработанное, накопленное наблюдениями и впечатлениями, другому. Ведь боялись, что никому это не надо будет, или в итоге над их душой посмеются, как и над их телом. Амазонке было очень жаль их, настолько, что она не в силах была крикнуть: «Не бойтесь», заплакать. А вместе с тем привычный пейзаж принял бы их, как принимает ее…Просто надо это показать, сказать… Эва неслышно подошла к группке труппы, развалившейся на стульях после банкета; кто из них скучающе жевал, бездумно глядя в крошечный телевизор, сворованный с ближайшей фермы, кто дремал, судорожно сцепив руки под бутылкой со спиртным, кто листал неряшливые пожелтевшие от времени газеты, даже толком не читая, кто зевал, пересчитывая заработок и торопясь отложить незаметно побольше себе. Женщина вглядывалась в каждого красивыми глазами, обрамленными густыми бровями, и тихонько потрепала каждого за плечо, говоря, что есть хорошая новость.Понемногу те оживились, лениво-торопливо сползая с насиженных мест, делая предположения… Как со вздохом она отметила про себя, вновь не покидающие их круг представлений: «что, новые клиенты?», «что придумала для номера?», «есть, что вкусное выпить или съесть?». Редко кто озадачивался, вспоминает ли его старый друг или скучает по нему любимая, что еще больше расстраивало Эву.«Нет, побудьте с природой, попробуйте!..» - аккуратно сказала она, заботливо поддерживая шатающихся и слабых а также тех, кому в виду физического строения трудно ходить, повела из палатки на простор, с тихой внутренней радостью встречая степь и скромные кустики, редко в ней объявляющиеся.«Странная ты все-таки, Эва!.. Ну, ладно, мы пошли!» - несколько минут спустя с усмешкой так или иначе сказали ей циркачи, разворачиваясь назад, к столу и залу, торопясь поболтать ни о чем с приятелями, выпить, отрепетировать задумки для денег, и каждый в своем мирке, опасаясь коснуться чужого, по-прежнему. Амазонка с грустью кивнула, улыбнувшись, направляя взгляд внимательных карих глаз на горизонт, вдыхая вечерний воздух – нельзя сдаваться, пока заходит солнце, чтобы вернуться…
Xerxes/Ксеркс *300 спартанцев (кино-комикс)
После утомительного дня в попытках найти красоту и радость, я прихожу в твои покои и осторожно превкушаю восторг, мы останемся вместе во всем мире одни (Я понимаю что мне так кажется, но порой и правда может только казаться) они обычные, просто росписи с иероглифами и богами Египта, вокруг драгоценности и сладости.Ты смотришься в зеркало, и я не хочу мешать, но не могу противиться желанию налюбоваться тобой и тихонько подглядываю в отражение тебяИ мне кажется что все эти драгоценности и сладости просто скучные игрушки по сравнению с возможностью посмотреть на тебя, на твою кожу чуть просвечивающую сквозь темную ткань одеянияОшеломленно-завороженно наблюдаю собственную руку, что просится снять с твоего одеяния золотые цепочки, что ревностно укрывают самые притягивающие изгибы плеча, груди и живота с поясомНа минутку меня пронизывает тишина секунды страха, но ее уколы как пеленой взгляд с наслаждением самой тонкой власти наблюдающий руку на твоей ключице; меня просто вводит в экстаз ощущение касания к тебеМною овладевает любопытство, как отражение превращается в нашего свидетеля, но немого и которого легко заставить молчать накрыванием ткани; он знает это словно подмигивая бликами от свечей, потому никому ничего не скажетОщущаю на тебе тяжёлые цепи украшений и полумаску, что... вызывают противоречивые желание снять их с тебя и... оставить - в зеркале они настолько прекрасны, что кажутся неприкосновенно-хрупкимиЧистыми, священными; потому чуть трогаю ногтями себе лицо чтобы привести себя в чувство и, погасив свечи, остаюсь в темноте чтоб не видеть тебя.Но мне кажется что даже когда мы можем ощущать друг друга только слухом дыхания и следами скользящих теней, мне упоительно касаться тебя так, осторожно и невидимо"Скажи, я правильно делаю что люблю только тебя?" - прокручиваю вопрос, что не смею тебе задать; осторожно укрывая тебя мягоньким нежарким одеялом и поправляя подушку; пусть они тихо целую твою гладкую голову, касаются ресниц и подведенных век, желаю сладких снов; и все ж осталось притронуться к тяжелым кольцом на твоей шее (время сбросить все тяжести)Но одна тяжесть изнутри сковывает нас одной цепью, не красивой как те, что представляют своеобразную корону, а черной, затягивающей, впивающейся все глубже и ноюще болью в самый потаенный уголок сознания - кого мы будем любить, если нас не станет; ведь в погоне за сокровищами и славой бога-царя всего мира я не встречал никого, кто поселился б во мне так сильно, как ты?