Она очнулась и, осознав, что жизнь снова отняла шанс простить не только брата и отца, но и саму себя, хотя у неё было желание снова попробовать пойти с ними на примирение, лишь бы Лепрекон не страдал; и бросилась на источник своего безумия, стараясь попасть ему ногтями в подлое сердце, она знала, что это её последняя попытка подняться из душащих обломков мира, где её брат и отец всегда святы и правы; она даже не смогла выдохнуть, что ненавидит их за то, что они отняли у неё её возможно единственную чистую любовь (за все время их отношений лилипут относился к ней, как к райскому духу, чьё сияние неприкосновенно).Она бросилась на брата и тотчас упала, получив камень в спину от отца, его ненаглядный отпрыск пнул её и уехал на коне вместе с нимОна перенесла Лепрекона на кровать и, чувствуя, как силы покидают её, с усилием обняла, поцеловав, как и подобает невесте - в губы (их первый и последний поцелуй в тишине неба).
Baby (Малыш) ("Восставший из Ада")
Моника лежала, отсчитывая лениво секунды до наступающей темноты; уже не понимая, радоваться ли ей; сон давно не приносил ни удовольствия, ни облегчения. Сны приходили мучительно долго, были тяжелые, краткие и она словно неприятно проваливалась в них. Сейчас было снова это тягостное предвкушение
"Это не только лекарства - девушка пыталась развлечь себя рассуждениями, глядя на пронзительную, как лампочка, луну, отбрасывающие лучи на ее абсолютно гладкую после операции голову. - Это подсказка... Что даже сны перестали иметь всякий смысл для меня!..".и, как только мысль отлетела из ее мозга куда-то наружу, исхудавшие пальцы Моники невзначай коснулись твердой поверхности. Она повернула голову, вспомнив, в чем дело - а эта непонятная шкатулка - с узорами, замочками и всякими рычажками, неясно как оказавшаяся в больнице.
И именно сейчас она пришла в движение, хотя бедняжка, жарко принявшая это одно из немногих развлечений и безуспешно не раз пыталась ее открыть. Как только запустился механизм, стала раздаваться глухая музыка, состоящая из мягких, но грустных шумов, где-то точно зазвучали невидимые колокола, не считая этого тишина в онкологическом отделении была полной, да и кто б шумел в такую пору, дело близилось к полуночи. Это ей показалось предзнаменованием новой, хоть и обещающей быть мрачной, жизни, но с каждой секундой происходящего крепло внутри ее осознание, что ничего мрачнее ее прошлого, этой болезни, что так и не смогли вылечить, этой теперь пожизненной (надолго ли) тюрьмы из причиняющих боль таблеток, процедур, неразговорчивых и неряшливых врачей.
"В конце концов, что-то новое! - приободрила себя мыслью Моника и, почувствовав истязающие рези от приступов, подумала - Если это смерть, то... Она не страшна, даже прекрасна!" - мягкое дуновение причудливой музыки и полумрак настроил ее на лирический настрой, и луна впервые за долгие годы показалась спутницей в мир сказки... Она смотрела, как шуршат листья за решетчатым окном, словно шажки незримого существа, наблюдала игру их теней, ожидая, что вот-вот эти успокаивающие последние минуты земной жизни сменятся оцепенением, как она надеялась, более приятным, чем были прежде. Но мгновения все шли, снова проступал монотонный тик стрелок, а глаза все так же отмечали худую и бледную фигуру лысой девушки в зеркале ("Как "любезно" с их стороны было всякий раз напоминать мне, какая я стала уродка!" - опять пришло на ум девушке, на самом деле вполне симпатичной даже в болезни). Но, в этот раз взглянув в равнодушную зеркальную гладь, она вздрогнула.