А шли времена, незаметно, от садика к школе, от школы к институту, я все сильнее привязывался к этой странной девушке, что появлялась только мне, и понимал ее лишь я; конечно, за это время я вырос, но все равно доходил ей до немного выше пояса, жил, как и раньше, только чуть иначе - вставал, ходил на скучные лекции и в переменах рассказывал Дочери о том, как все мне надоели (и вправду, без нее даже подаренное папой окно в мир в виде планшета с его социальными сетями, фильмами, музыкой, играми и прочим быстро надоело); все от меня шарахались, слыша мои увлеченные беседы с пустотой, девушки смеялись и кокетничали с другими, хотя сама "принцесса" говорила: "Тебе б уже пора завести девушку... Или хотя бы друзей или питомца... Зачем ты пропадаешь, ведь ты славный и многое можешь достичь, чего захочешь?..". Я не слушал ее, не слушал отца, советовавшего не прозябать в лучшие годы жизни, пока она у меня есть (из-за моего знакомства с волшебной девушкой, вернувшейся ко мне из мультика, я совершенно забыл о своей неизлечимой болезни; без нее мне казалась скучна природа, даже книги и фильмы, хрупкую росу на свежем лепестке я считал почти искусственной и простой, само собой разумеющимся и не касающимся меня, встречавшихся мне бездомных щенят я не жалел, может, просыпалось краем крупица желания взять себе четвероного друга, но... Я же понимал, что он умрет, или я - раньше него, от него хлопоты вместе с радостью, и я не хотел, страстно не хотел отдавать внимание кому-то, кроме того, кто был мне самым близким и преданным существом - я любил только Дочь...Потихоньку-потихоньку я принимал осторожно это чувство, оно впилось в меня в один миг осколком неведомого, приятно ранившего стекла, и невольно улыбался, радовался невидимым каплям моей крови, утекающей жизни, любуясь в постели (я с годами становился только слабее) стоявшей в лунном свете ее почти совсем белоснежной, нежно переливающейся фигурой. Чувствовал, она была задумчива, как и чаще в последнее время.
"Дочь" - шепотом позвал я, ожидая ошеломляющей минуты, когда смогу закрыть глаза, обняв ее и прижимаясь щекой где-то к концу выреза ее платья, не так далеко от пояса, в такие минуты мне хочется превратить эти мгновения в бесконечность, впиться в Дочь с головой, перенестись с ней в удивительную страну волшебства и вечной сказки; она не подходила...Я испуганно вскочил с постели и подбежал к ней: "Ты обиделась?.. Прости, прости меня, что я иногда вынужден оставлять тебя на эту бессмысленную учебу, нравоучения отца, посещения психиатров, еду...". "Это - жизнь... И... Похоже, я отнимаю ее..." - донеслось печальное эхо ее мягкого голоса, она опустила взгляд на меня и наклонилась ближе: впервые я увидел ее слезы, столько лет сдерживаемые. "Я пришла к тебе еще маленьким, воскресла, чтобы утешить, но ты воспринял меня, в сути, воображаемое создание, как живое, ты не хотел меня отпускать, ведь полюбил еще ребенком... Я помню твои слезы, чувствовала, как переживал по мне, пока я жила в мультике, и я пришла ради твоей улыбки, она тоже пленила меня... Но ради этого одного и краткого счастья ты со мной, только со мной... Мне не трудно снова создать мирок, где вместе кормим райских птичек или в котором летаем на Пегасе, но...". Пока она говорила, я с дрожью ужаса замечал перемену: ее изумительный ослепляющий блеск стал медленно слабеть, а тело становилось призрачным, чуть заметно, но неумолимо, я слушал, предчувствуя недоброе, судорожно обняв ее так осторожно-сильно, как мог, перебивая: "Не говори мне этих слов, я не могу потерять тебя во второй раз!!! Взгляни на меня, Дочь, я живу тобой, от меня почти отказался отец, у меня никого нет, только ты... Вспомни, как весело мы наказывали твоего убийцу в игре, как смеялись под радужным снегом во сне, гладя веселых моржей, как танцевали по лунным зеркалам, только ты и я... Я хочу это повторить, слышишь, хочу, чтобы так было всегда! В сути, ты мое первое желанное слово, первый рисунок - я твой хозяин, ты смеешь меня ослушаться?!..". Я не понимал, что говорил и творил, в какой-то безумной попытке забрать ее, в себя, не отдавать никому, ни холодному ветру, ни дождю, капли которого она любила превращать в сценки, где я играю с ребятами, а я мог повернуть сюжет, как захочу, я бросился целовать ее - в подбородок, обведенный обручем небольшой короны, соединенной с большими серьгами-кругляшками, в шею (словно желая убежать, она встала, но я не отпускал, продолжая ласкать чуть выше пояса, докуда доставал, смачивая слезами (в щелку двери папа и санитары наблюдали, как я судорожно целую подушку у окна).