Мечта Шер-Хана
- Скупить все и всех (это так заманчиво). Тигр был уверен, что будет счастлив, когда он добьется этого.Что ему мешало? Он имел под колпаком самого Карнажа, его все боятся и платят налоги, и в своих глазах даже славного Луи с друзьями его когти и клыки алчности пробовали на вкус.Все было, ВСЕ. Нет такого места, откуда б не падала в бездонный карман роскошного костюма Шер-Хана монета, нет таких противников, которые б не завидовали ему и из своего блага покупались на его богатства, готовые терпели мрачность его офиса.Но в один миг он задумался - а стоит ли все этого? Тигр представил себя на месте тех, над кем он насмехался - бедным и жалким, ищущим защиты и чем прокормиться.И тогда такому оставалось идти к богатому и сильному, хитрить, быть услужливым.Или не только так? Тигр закурил, задумчиво глядя на кольца дыма, задаваясь одним вопросом: "Можно ли иначе, чем ради всего угнетать и служить этому абстрактному всему?".Он вспомнил доброту Балу, ум Кита, веселый и добродушный нрав Баламута, у них всегда светло, много друзей, умеют ладить и делать вчерашних врагов союзника, и кажется, даже солнце сопутствует им.А под ласковыми золотыми его лучами растут цветы, плещутся ручьи, слышен радостный бег кого-то навстречу друг другу, смех счастья..."Может, это - настоящее ВСЕ?" - догадался Шер-Хан, почесав макушку.Он понял, что надо меняется, к лучшему, тогда без всяких денег исполнится его мечта.
Оковы Слэнмера...
...Как никогда резко вдруг натерли ему руки, когда полковник собрался спать после сытного позднего ужина...Нет, он не был пойман недругами - толстому кабану в фуражке и опоясанной плотной форме боялся перечить кто-либо, не говоря уж о том, чтобы в тайне мечтать заточить зуб на него...И не в спешке он надел наручники с цепями на себя, суетясь при распределении очередных воров-злодеев (каких диктовали ему ловить власти города); недовольно хрюкая и постукивая полицейским жезлом об стол...Нет, но... Оковы были на нем, ощущение их - рабства перед чем-то, хоть форма была украшена дорогими нашивками и золотыми узорными пуговицами, с каждой минутой бессонной ночи он ощущал это острее, отчего полковник поспешно протер монокль-стеклышко, гордо одевавшееся на один из хитрых и гордых глаз - ничего не менялось: часы устало тикали полночь, раздавались пьяные повизгивания подчиненных свиней-сторожей камер, ругались отчаянно в забытьи обитатели мрачных комнаток без удобств, что были за каждой решеткой, скрежетали...Оковы... Кабан прислушался, проверяя, не обман ли это слуха - нет, они действительно давали о себе знать, только... были они незримыми, туманными, каждое звено их цепочки скрепляло в одной мысли ум и сердце, слово то, как бумом часов, прогремело в его сознании: "Бессовестный!"...Слэнмер оторопело вскочил с роскошного позолоченного кресла-качалки - перед его глазами пронеслась угрюмая процессия теней, плачущая, тяжело работающая в камнеломнях, шахтах, горький отдых скрашивался для нее одиночеством в камере и скучным, скоротечным сном...Над процессией, как карикатура, жирно зияла еще одна тень, спокойно кушающая во время этого круга страданий сочные апельсины, запивала густым медом, счастливо и абсолютно беспечно вздыхала в дреме, покачиваясь на кресле-качалке. "Это ты!" - точно скрипнуло кресло и словно мистический указательный палец, на верхнюю часть огромной тени над процесс ей упал лунный свет.Полковник побледнел - он узнал в ней собственные острые клыки, увесистый пятачок и злобивые крошечные глаза. Грянул гром и, как в хаотичной мелодии мистерии, зашептали струны капель дождя, наперебой напоминавшие кабану об каждом, кто был замучен и страдал за решеткой, а он только радовался, что таких ловили еще, ведь он делает свою работу...И в тот момент он отчетливо, без боязни различил в этом гуле тихий - "Я еще с тобой!" - говорил он голосом совести)...То был скрежет…Оков Слэнмера...