как папа, накрыв маму пледом,
погладив ей щёчки три раза,
чаёк попивает с соседом.
Вот мама легонько вздыхает, –
повсюду становится тише.
Цветами дом благоухает
и птицы щебечут на крыше.
Вся жизнь-беглый почерк курсива,
не сказка, увы, и не драма,
но как это, право, красиво, –
как молоды папа и мама! …
Да только оттуда ни слова,
где смерти-содомовы ляпы.
Лишь сыну безжалостно снова, –
ни мамы, ни птиц и ни папы…
Глава 4
Белорусских ли церквушек купола…
* * *
Я не родился в Вифлееме
с божьей печатью на лице.
Ни в Тель-Авиве, ни в Гарлеме,
нет. Я родился во Дворце!
Был мой Дворец без слуг дворцовых,
интриг дворовых, без крыльца.
Паслись там жирные коровы
в селе со статусом дворца.
Там было так во время сева -
"Портвейн" в авоськах мог бренчать
и не могла Святая дева
вдруг непорочная зачать.
В четверг несли сдавать посуду,
Мария бегала в партком.
Никто в лицо не знал Иуду
и не вечеряли тайком.
Зимой метель мела рыдая
и не сводил отец мой глаз
с мамули. Мама молодая
с указкою входила в класс.
Давно Дворец мой стал узором,
что на песке. Я вафли ем
в той стороне, откуда взором
могу я видеть Вифлеем.
Дворец, Дворец с речушкой Цною,
где крыш неровные края.
В сердце моем, всегда со мною
малая родина моя!
* * *
Идёт еврейский праздник Кущей…
Но отчего в такие дни
белеют аисты над пущей? –
ко мне во сне летят они.
Душе тревожно – не случайно –
в краю чужом, где гнёзд не вьют,
они отчаянно-печально
о прошлом будто бы поют.
Я их, как в дальнем детстве, слышу
от речки, где высок камыш…
Вернутся, облюбуют крышу –
и мир настанет, мой малыш…
Прими узор мой белорусский,
пусть вольно будет в нём буслам*.
Канал Суэцкий слишком узкий –
таки не будем про ислам.
Где на ветру трепещут перья,
гонцу спокойствия – шалом! –
ему я миссию доверю
моё дитя прикрыть крылом
и сам расправлю крылья тоже
в полоне аистовых снов:
Что может быть душе дороже,
чем их летящая любовь…
* Буслы ( белорусский язык) – аисты.
Пчелиный пастух
Хранит судьба в запаснике
страничку со стихом –
Он был рожден на пасеке
пчелиным пастухом.
Нет строк, уплывших вёснами,
в садовой темноте,
где комсомолки с веслами,
стояли «в годы те».
От лавок керосиновых
до Припяти-реки
гуляли в парусиновых
одеждах старики.
Там крыши были с галками,
а рельсы шли под мост –
в него стучали палками,
вставая в полный рост.
Там даже жили классики,
и классик мне прочёл,
что пастухом на пасеке,
я вырасту для пчел.
От рек молочных вдалеке,
я рос и не жужжал,
на сале, хлебе, молоке,
но… свет подорожал.
Ближневосточный рай – слюда,
здесь радуге цвести!
Однажды я ступил сюда
Дворецких пчёл пасти.
Тот классик на подводу лёг,
когда пропел петух,
в меня глядеть ли, в воду – мог,
но взгляд его потух.
Видение кристальное
тревожит память мне
про площадь привокзальную
в далекой стороне:
свистят там маневровые…
Примите мой поклон,
пацанчики дворовые,
базар, вокзал, перрон! –
и помните: субботами,
как светом – ночь в лесу,
пронизанный заботами,
я пчел своих пасу.
Моя Беларусь
Чем я старше, тем больше охота
мне обнять белорусский простор!
Там, где в синее небо ворота
отпирает Шагал до сих пор.
Где тюльпаны цветут из орудий,
где не рыщут по скверам менты,
где летают над Витебском люди
сентябрём полыхают кусты.
Девы водят в лугах хороводы
алых маков в траве угольки.
А у Припяти чистые воды
и растут в синеве васильки.
Где Купалье* на ситцевом ложе
расцветало, как в детстве плетень
проложи ж белорусам о, Боже,
колею в распрекрасный их день!
Стихнет зряшная, стылая битва
вдарят в струны свои гусляры
и Мулявина с неба молитва
снизойдёт на родные дворы.
Купалье* – Белорусский народный праздник.
Белорусский тост
Не носил никогда бело-красные флаги,
на парадах страны, из которой ушел.
Нынче новые там молодые варяги
дерзновенно вздымают их яростный шелк.
Я люблю Беларусь не сильнее, не пуще,
где всегда были рядом и портфель и рюкзак,
где качала меня Беловежская пуща,
там меня не давил никакой автозак.