Отдаю должное доку – со времен Урка он поднял ставки. Та комната была заставлена рядами операционных столов, и, хотя на некоторых лежали орки, к большей части были привязаны люди. У некоторых не хватало кусков, другим добавили новых, а некоторые были скреплены друг с другом. Большинство из них были живы и кричали. У одного человека к груди была пришита напуганная голова грота, орущая на него.
И по всей комнате лязгая, меняя шприцы и заново наполняя ведра с кровью, ходила маленькая армия успехов Гротсника. Или неудач. Сложно сказать. Так или иначе, это были орки, которым некоторые, большинство или все части тела заменили на механизмы и оружие сверх того, которое было необходимо для медицинской практики.
Я выяснил, что тому была причина. Размещение здесь означало не только то, что Газкулл должен проходить через Гротсника к остальному миру – остальной мир тоже должен был ходить к Газкуллу через Гротсника. И с коллекцией киб-орков под рукой у дока было теперь достаточно силы, чтобы решать, кому проходить, а кому нет. Все это дурно пахло.
А еще там был сам Гротсник, запустивший старые узловатые руки в грудную клетку почти отключившегося человека. Кажется, он менял тому сердце на сквига, или вроде того. Когда он услышал, что идет Газкулл, то развернулся, и от удивления у него округлились глаза.
– Могучий вождь, – сказал он, пытаясь казаться радостным от того, что Газкулл вышел из комнаты. – Идешь подышать воздухом?
– Не, – пророкотал Газкулл. – Иду на войну.
– Но у нас запланирована операция, – возмутился он, снимая очки. – Новые импланты! Конечно, великий варбосс волен делать, как пожелает, но без этих новых... улучшений, которые я задумал, головные боли могут стать куда более неприятными. Будет ужасно, если начнется перед бойцами...
Подонок. Я бы и на половину протухшей банки сквиговых потрохов не поспорил, что его так называемые «улучшения» как-то помогут Пророку с головными болями. Я был уверен, что строго наоборот. Какая наглость! Заставлять босса думать, что он болен, удерживать его от встречи с войсками... док будто пытался сделать из него своего питомца. Я не смог сдержаться, глядя на его ухмылку. Да благословит меня Горк, я сорвался.
– Босс сказал, что хочет драться, поганец, – рявкнул я, скрежетнув зубами. – Или тебе надо что-нибудь с ушами сделать?
Когда Гротсник увидел меня, лицо его стало озадаченным, а потом приняло выражение чистой ненависти. Будто он тут же понял, кто я. Но до того, как он что-то сказал, Газкулл свел большой и указательный пальцы и щелкнул меня по лицу.
– Эй, – сказал он, когда я выплюнул сломанный клык. – Полегче. Это небожески. Он орк, ты грот. Так?
Я, как полагается, захныкал и вновь спрятался за спину босса.
– Впрочем, он прав, – произнес Газкулл. – Операция отменяется. И если у меня начнется головная боль перед бойцами, значит так тому и быть.
Вот и все. Мы покинули лабораторию, и потом долго его не видели, хотя я не удержался и с ухмылкой обернулся на Гротсника перед тем, как дверь закрылась.
Мы вышли на широкий стальной парапет, и было так светло, что мне пришлось на секунду зажмуриться. Но когда я снова открыл глаза, то увидел нечто волшебное.
Укрепление, на котором мы стояли, располагалось прямо на вершине груды металла размером с гору. Город, чем-то похожий на гнездо, построенное жало-гадами, только такой большой, что мог ударить небо в брюхо. И вокруг него, во всех направлениях, шла колоссальная, прекрасная война.
Роились крошечные точки, и я по началу принял их за орков и людей, пока не разглядел поднимающиеся от них маленькие струйки выхлопных газов. Это были зогганые боевые машины, двигавшиеся через море обломков, дыма и трупов батареями слишком большими, чтобы можно было сосчитать. Орки, собравшиеся в неудержимую волну, и столько людей, скольких они когда-либо хотели убить. Они сражались, побеждали и становились сильнее с каждым мгновением. Это была война. Но более того, она была священной.
Пока я смотрел, раскрыв рот, босс говорил о фронтах, осадах, окружениях и всем таком. Штуки Кровавых Топоров. Я едва ли понимал, о чем он, но основная суть была в том, что мы вас побеждали. И все же, Газкулл казался не особо довольным этим. В нем не было той уверенности, как на Урке – той веры, державшей его неподвижным, как статуя, в те дни ледяной тьмы. Он будто почти не знал, что делать.