Здоровенный придурок все же вернулся. И если он хотел, чтобы я махал для него палкой, пока он тут бросал свою судьбу на ветер, он мог об этом забыть.
Честно говоря, не было похоже, что Газкулл этого действительно хотел. Он призвал меня, только чтобы заткнуть Пули. И обдумав это, я понял, что он, наверное, был... это же «саркастичным» называется? «Ладно, – говорил он Пулям, – хочешь назад Макари? Тебе так важен грот с палкой? Вот тебе такой». Только дело в том, что воля Газкулла столь могучая, что он мог заставить кого-то существовать, просто что-то неискренне сказав.
Я смотрел на эту огромную бесполезную битву и на спину Газкулла, пока он вливался в нее, и понял, что был случайностью. Не более чем пустяковым замечанием в разговоре, о котором босс уже забыл. И я знаю, что неправильно гроту высоко о себе думать, но я знал, что выше этого.
Помните, всегда говорили, что я удачливый? Ну, я все еще таким был. Но это не значило, что пули не могут в меня попасть. Просто если я не хотел, чтобы попали, они, кажется, подчинялись. Это чувство... сохрунения для меня теперь мало что значило. Совсем наоборот. И учитывая настоящий ураган из пуль, несшийся теперь с началом атаки к рядам орков, несложно было создать ту удачу, которая требовалась.
Что интересно, всего в нескольких шагах оказался неплохой поток снарядов, молотящих по мертвому орку – наверное, у какого-то стрелка сбился прицел. Я решил ему помочь. Последним, что я услышал, были звенящие удары по знамени, получившему кучу новых дыр, и тихие влажные разрывы, когда мое тело постигла та же участь. Я умер еще до того, как упал на землю.
– Как думаешь, Газкулл понял, что это все же был ты? – спросила Фалкс.
– Макари думает, Пули понял, – пояснил Кусач. – И, должно быть, сказал Газкуллу, учитывая, что случилось дальше.
– Так это произошло вновь? – предположила женщина, подняв брови.
– О, да, – сказал Кусач, когда Макари вытянул здоровую руку и обе ноги и начал считать пальцы, какое-то время бормоча себе под нос. Дважды сбившись со счету и начав заново, грот бросил попытки, пожав плечами, и Кусач повторил жест для Фалкс. – Много раз, – подытожил он.
– Но у Газкулла было для тебя дело, и он призвал его выполнять, – спросила Кассия, кусая губу в попытках понять подлый моральный мир Макари, – разве ты не оскорблял Горка и Морка, каждый раз сбегая?
– Не, – раздался переведенный ответ. – Только Газкулла. Не думаю, что в те дни он знал, чего хотят боги. Не думаю, что ему было до этого дело.
– И все же, – продолжила Кассия, с пробившейся в интонациях старой жесткостью карательного легиона, – он отдал тебе приказ.
Когда Кусач перевел это, Макари засмеялся.
– Ты правда не понимаешь гротов, так ведь, большой человек? Помнишь, что я говорил раньше – для грота попытаться сбежать от хозяина не богопротивно. Орк должен доказать свое право на власть, остановив его. Ну, это оно и было, но больше.
Макари принялся за рассказ о почти бесконечной, все более изощренной череде призывов от Газкулла, за которыми почти незамедлительно следовали столь же изобретательные смерти от Макари. И исходя из описаний, казалось, что при каждой встрече этих двоих – хоть и краткой – орочий вождь становился все мрачнее. Становилось понятно, что дисфория, поглотившая орка во время осады улья Гадес, так и не прошла окончательно. Боги («Или та часть безумия, которую он принимал за их голоса», – благочестиво поправила она себя) продолжали молчать в его растерзанном черепе. И когда война за Армагеддон разрослась до апокалиптической, в пике став вечной ничьей, слабость Газкулла, кажется, вновь одолела его.
Фалкс почувствовала, что в этой части допроса можно надавить еще.
– Если ход сражений, который я составила по этим... болезненным сценам, верен, – сказала она прервав Кусача на середине рассказа о том, как Макари до смерти забил себя гаечным ключом, – то мы, видимо, подходим к той точке, когда Газкулла последний раз видели на Армагеддоне. И я полагаю, что Макари может знать что-то о том, почему он ушел.
Когда переводчик передал это пленнику, Макари поначалу молчал. В медленно покачивающемся конусе света от лампы в камере, его глаза то выходили, то вновь попадали в тень. Освещаясь, они то казались пылающими от ярости, то мрачными от сожаления. Фалкс вновь разозлилась от тщетности попыток определить чувства грота по лицу, способному лишь на различные вариации злобы. Однако, в итоге, Макари мерзко оскалился.