— Слушай! Антошка, выручай! Тут беда. Адские ёжики замучили! Этот спрей твоего друга телепата, ну, тот самый, знаешь, что продается в аптеках Филинова… вообще не помогает! Есть что посильнее? Может, знаешь, чем спастись? Вдруг тебе Филинов что-то давал?
На том конце Антон хмыкает с подозрением:
— Странно, дядя Гоша. Этот спрей обычно всех спасает… Но знаешь, бывает, что и нет, но только в особых случаях. Если на Данилу кто-то наехал, или кто ему поперёк дороги встал, то его рецепты могут и не сработать на пользу врагу.
Шереметьев сжимает зубы до скрипа, кулаком по полке бьёт так, что доски трещат:
— Это неважно! Должен же быть другой спрей! Ты достанешь, Антоша⁈
Антон вздыхает, явно думает, как бы помягче отказать:
— Честно, дядя Гоша? Не думаю, что тебе что-то поможет. Я с Данилой в Испанию ездил, ещё когда он даже графом не был, и уже тогда он успевал доводить мадридцев до белого каления. Кстати, благодаря его помощи я и руку Исабель завоевал. Так что знаю, о чём говорю. Данила всегда на десять шагов впереди. Дядь, я бы на твоём месте уже подумал об извинении. Лучше уж потратится и откупиться, чем потом гнить в этой вони. У него на каждый твой ход — десяток своих, и все похлеще.
Шереметьев рычит в трубку, будто собирается её прокусить:
— Да пошёл ты, сопляк! Меня учить будешь⁈
И сбрасывает вызов с такой яростью, будто на том конце был сам Вещий-Филинов.
После этого боярин убегает в свою палатку, отдернув полог. Ветер обдувает его. Как это так — извиняться перед мальчишкой? Он, боярин Шереметьев, извиняться перед графом⁈ Перед этим Данилой, из-за которого Хлестаков уже ослеп и ходит, как привидение? Нет, он, Шереметьев, обязан держать марку. Обязан быть выше. Хоть и смердит так, что птицы стороной облетают лагерь, а кони от привязи рвутся.
И вдруг боярин слышит пыхтение. То самое.
— Пых-пых…
Пыхтение ёжика из угла.
Шереметьев бледнеет, как полотно. Бешено мотает головой и одними губами шепчет:
— Ой, нет… Опять!
И без оглядки, даже сапоги не надев, вылетает из палатки в ночь.
Роща ушкоширя, Шакхария
Семеро наемников-ягуаридов скользят по лесу почти бесшумно, ступая мягко, слаженно. Каждый в отряде знает своё место, каждое движение отточено. Впереди держатся четверо огненных магов. За спинами боевиков идёт менталист — долговязый, с острыми скулами, хищным взглядом и цепкими пальцами, которыми он будто нащупывает пространство перед собой, выискивая следы мысли.
— Ну что там впереди? — шёпотом спрашивает один из огневиков, сужая глаза, пытается разглядеть сквозь чащу силуэт добычи.
Менталист морщится, прикрывает глаза, сосредоточенно выслушивает невидимые вибрации, ловит эхо сознаний.
— Сознание большое… Очень большое, массивное… И оно движется прямо к нам. Это ушкоширь.
— Только один ушкоширь?
— Да.
— Ха! — фыркает огневик, скалясь так, что сквозь огненное забрало просвечиваются клыки. — Значит, дело сделано! Ушкоширь растоптал конунга и его девок. Нам даже пальцем шевелить не пришлось. Повезло же. А плата всё равно наша.
Второй ягуарид хмыкает, покачивая головой:
— Конунг Данила победил ликанского Пса и приручил Золотого Дракона… Он уже живая легенда. Думаешь, какой-то ушкоширь ему помеха?
— Сказки эти для детей, — отмахивается первый огневик. — Как же, Пса он приручил.
Третий пожимает плечами, притушая пламя доспехов:
— Ну, знаешь, зверь зверю рознь. То, что с одним сработало, другого может только разозлить. А конунга, между прочим, нигде не видно. Может, его и правда уже нет.
Менталист снова хмурится, пальцами ощупывает пустоту, будто пробует вкус воздуха:
— Ушкоширь движется один. Людей не чувствую.
Первый огневик ухмыляется:
— Значит, правда справился. Надо бы только останки найти.
Менталист склоняет голову, напряжённо прислушивается, и голос у него срывается на тонкую, тревожную ноту:
— Он ускорился… Резко! Очень резко! Отходим!!!
Но никто не успевает даже дернуться.
Из-за кустов с треском и гулом, как налетевший шквал, вырывается ушкоширь. Землю пробирает до дрожи от его трубного рёва, воздух вибрирует. А на спине зверя, крепко вцепившись в дублёную шерсть, сидит конунг Данила.
— Меня искали, уважаемые? — раздаётся в головах у всех ясный голос по мыслеречи.
Мамонт, не сбавляя хода, с размаху сносит переднего ягуарида, размазывая его по земле, как мокрое полотенце. Следом звуковая волна из хобота валит второго с ног и швыряет в заросли, где тот с хрустом ломает собой корни.