Горгон шипит вновь:
— Она твоя. Фааака.
Говорит это почти с горечью. Как будто выдавил нарыв.
— Если будешь продолжать бросаться на меня, — говорю спокойно, выпрямляясь, — не добьёшься ничего. Ни с ней, ни в целом по жизни.
Он моргает. Один раз. Долго. Точно что-то оценивает, взвешивает.
— Как зовут тебя? — спрашиваю наконец. — Я — Данила.
— Горзул. Фааака, — произносит он грустно.
Ну что ж, имя у него подходящее — для четырёхрукого головореза в чешуе и с мозгами, которые только учатся думать. Если этот зверюга действительно пойдёт с нами в поход на Обитель, то немало монахов-гомункулов он порвёт в клочья. В бою он пригодится. Ещё как.
Помнится, какой-то великий полководец на Той Стороне однажды сказал: «Будь у меня десять тысяч Высших Горгон — я бы завоевал полмира». Думаю, он знал, о чём говорил.
Горзул всё ещё мечется в кольце из камней. Шипит себе под нос, рычит. Змеи на его голове периодически вздымаются и опадают. Наконец он замирает, поворачивается ко мне и сипло хрипит:
— Я согласен… фааака.
Я прищуриваюсь.
— Не так быстро. Согласен он… Сначала будь добр — расскажи, кто тебя прислал. Не на прогулке же ты был.
Ему не нравится вопрос. Прямо видно, как напряглись мышцы челюсти под чешуёй. Но он всё же отвечает, сквозь зубы:
— Лорррд Дамар. Фааака. Лоррд велел принести кусок тигрицы.
— Понятно, — кивнул я, как будто речь шла о погоде. — Тогда так: размещаешься в лагере. До выезда в Антарктиду тебя определим под наблюдение. Смотри не облажайся, а то без тебя пойдем рвать гомункулов.
Горгон хрипло втягивает воздух, мотает головой, потом вдруг выпрямляется:
— Хочу увидеть самку. Фааака.
— Во-первых, — поднимаю палец, — её зовут Змейка. Не «самка». Запомни. Во-вторых…
Я делаю шаг ближе к ограде, и он чуть отшатывается — чисто инстинкт.
— Увидеть — можно. Но только увидеть.
— Фака!
— И нечего мне тут «факать», — бросаю. — Сам виноват. Надо было раньше с цветами к ней приходить, теперь у тебя штрафы. Ну, ты понял условия?
— Фааака, — согласно бурчит он, опуская голову.
Домой возвращаемся с Горзулом. Сидеть в салоне с угрюмым Горгоном то еще удовольствие. Машина прикатывает по вечерней дороге к Невскому замку. На дворе, как водится, свежо. Во дворе нас уже встречают Змейка и Настя. Стоят, щурясь на свет фар. Я выхожу первым.
Змейка делает шаг ко мне, настороженная почему-то. Раздувает ноздри, тянет воздух. Морда её искажает выражение глубокого отвращения.
— Чую дерьмо, фааака, — шипит хищница, зрачки сужаются.
Я только усмехаюсь и киваю в сторону машины:
— Это Горзул такой ароматный.
Как раз из машины вылезает Горгон с вытянутым от вожделения лицом. Формы Змейки явно его поразили в самое сердце
Змейкины зрачки же расширяются. Змейка напрягается и вскидывает медные когти.
— Порву. Фааака.
— Он теперь с нами, Змейка. Не спеши, — говорю спокойно, чуть отводя ладонь в сторону, на всякий случай, а то еще накинется на нашу новую боевую единицу.
Настя хмурится, удивленно глядя на Горгона:
— А он нам зачем, Даня?
— Горзул хочет доказать свою доблесть, убивая монахов Обители Мучения. Полезное рвение, если направить в нужную сторону.
Змейка прищуривается. Медленно мотает головой, словно уже пожалела, что сдержалась. Затем бурчит себе под нос:
— Фааака… мазака…
После чего разворачивается, как будто этот цирк её больше не касается, и бросает через плечо:
— Я кофе варить. Фааака.
Настя тем временем вежливо кашляет.
— А ему точно можно доверять, Даня? — спрашивает по мыслеречи.
— Посмотрим, — отвечаю. — Если себя хорошо поведёт, поедет с нами в Антарктику в качестве биооружия. Если плохо — в качестве удобрения.
Я вздыхаю, разворачиваясь к Горгону:
— Ну вот и всё. Как договаривались — назад в лагерь, под конвоем. Пока не заработаешь доверия.
— Я хочу с ней! Фааака! — рычит он, и по двору катится низкий рокочущий гул.
— Очень романтично, — вздыхаю. — Прямо сердце растаяло. Только вот она, скорее всего, хочет тебе голову оторвать и в чайник засунуть.
Он рычит громче, но повинуется. Два тавра, позванные моей мыслеречью, шагают вперёд — и Горзул, понурившись, садится с ними в подкативший фургон. На этом и прощаемся — до времени.