Я медленно поворачиваюсь к Ледзору:
— Ледзор… — протягиваю. — Из всех гвардейцев ты выбрал себе в подручные гомункулов?
— Ага, хо-хо, — с гордостью говорит Одиннадцатипалый. — Я решил вырастить своих бойцов. Не брать готовых. Натуральный отбор и кастомная прокачка!
— Ты совсем охренел, — констатирую я.
— Почему, граф? Ты сам разрешил брать, кого хочу! Я из них сделаю машины для убийства! — морхал усмехается.
Кострица вздыхает, качает головой:
— Милорд, пожалейте этого отмороженного дурака. Его явно в детстве роняли не раз.
— Да нахрен ты взял гомункулов, Одиннадцатипалый… — поражаюсь я. — Эти колобки всегда едят даже на бегу! Это же антипехота!
— Ну я же говорю! — восклицает он. — Сделаю из них командос! Это будет моя Морозная гвардия!
Я снова смотрю в окно. Те же двадцать колобков бегают по кругу. Некоторые уже на четвереньках ползут. Один упал и делает вид, что отжимается, хотя просто брюхом по земле толкается, не поднимаясь. Но, с другой стороны, — все упорно стараются. Надо отдать должное. Их бы ещё на диету посадить, а иначе толку-то немного выйдет.
— А чем ты их так замотивировал? — спрашиваю с любопытством.
Ледзор самодовольно улыбается:
— Обещал сводить их к гейшам. Мы же в Японии, а местные бабы — сок…!
Кострица, не удержавшись, заехала Ледзору сапогом под колено — и свалила гиганта на пол.
Я хмыкаю, не обращая внимания на стонущего морхала, раскинувшегося, как поверженный идол. Вообще-то, в чём-то бородатый прав: лучшая мотивация для одиноких гомункулов — это женское внимание. Проверено.
— Как далеко филиппинцы? — уточняю.
— Через полчаса будут, — отвечает Ледзор с пола. — Катера у пиратов ржавые и долго тащатся.
Связываюсь по мысли-речи с Венгладом:
— Не занят, дружище?
— Всегда к вашим услугам, Господин Филин Драконовладеющий, — тут же отзывается старик.
— Какой транспорт есть на острове?
— Две яхты для снабжения и вертолёт — вместительный, на пятнадцать человек. Правда, почти не используем. Только для редких грузов на внешней подвеске. Последний раз применялся для доставки стройматериалов на ремонт.
— Пилот найдётся?
— Мой племянник имеет лицензию. Сейчас укладывает камни в саду, но готов приступить сейчас же.
— Давай, — говорю. — Готовьте вертолёт.
Мы поднимаемся в воздух. Вертолёт гудит так, будто вот-вот развалится от перегруза. И неудивительно: со мной — Змейка, Кострица, Ледзор и десяток толстячков-гомункулов. А вообще вертушка, хоть и старенькая, но видно, что о старушке заботились. Впрочем, новую мы себе можем позволить, а потом надо обзавестись транспортом для рода Баганида — в награду за годы службы этому острову. И это не считая военных вертушек, которые тоже надо пригнать на остров.
Гомункулы оправляют складки экипировки. Где Ледзор вообще откопал камуфляжную форму, которая налезла на этих колобков — загадка века. Но форма есть. Даже с нашивками филинов. Сверху — лямки парашютов.
Гомункулы сидят молча. Пот струится по лицам, глаза бегают, шеи вжаты в плечи до ушей.
Бывшие монахи друг друга подбадривают:
— Зато господин Ледзор к гейшам обещал сводить…
— Ням-ням! — пускает один слюни.
— Гейши — это женщины, а не еда, — толкает локтем его первый.
— Оу-у-у…
Геномантия у них, конечно, есть. Но гомункулы столько едят, что они замучаются править своё тело и выводить жир. Так что сейчас у нас десант тяжёлого типа. Очень тяжёлого.
Вскоре на горизонте всплывают четыре катера. Хотя «катера» — громко сказано. Баркасы какие-то: ржавые, раздолбанные, с почерневшими бортами. На палубах — фигуры. Оборванцы в бронежилетах, под которыми — цветастые гавайки. Автоматы, банданы, мачете на поясе. То ли пираты, то ли просто местные беспредельщики. Маленькие, чёрные филиппинцы. Зубастые и злые.
Слышатся хлопки. По нам летят мины.
— Вот зараза! — рычит Кострица, глаза полыхают.
Мы с наменицей почти одновременно заслоняемся огненными завесами. В воздухе сталкиваются огонь и металл. Гром, жар, в небе вспыхивают огненные шары, обломки снарядов сыпятся на волны.
— Штурм! — приказываю. — Высадка!
— Морозная гвардия! — радостно орёт Ледзор. — Десантируемся!
Гомункулы выстраиваются, как булки в духовке, у проёма. Смотрят вниз. И начинают пятиться назад.
— А может, и без гейш этих обойдёмся? — засомневался один гомункул.
— Хрусть да треск, что-то стряслось? Сейчас помогу, бойцы… — подскакивает к парням Ледзор — и просто выпинывает их с ноги. Одного за другим. Без лишней дипломатии. — Не благодарите, парни! Хо-хо-холод!
С визгом — натурально визжат! — они летят вниз. Парашюты, конечно, раскрываются. Раздуваются ветром, и десант — если это вообще можно так называть — начинает оседать прямо на первый баркас. Большинство, правда, мажут. Шлёп — и в воду. Шестеро, может, семеро. Одного вообще сносит ветром в другую сторону.
Такое ощущение, что Одиннадцатипалый взял с собой гомункулов, чтобы стебаться и угорать над ними.
Ледзор чешет затылок:
— Ну, для первого десантирования очень даже неплохо, я считаю.
— Дурак, — не сдерживается Кострица и показывает первокласс десантирование.
Ледзор с Кострицей, как водится, не заморачиваются. Прыгают без парашютов — просто включают доспехи и сигают вниз. Врезаются в палубу с грохотом, от которого у баркаса прогибаются доски. И понеслось. Началось настоящее мясо: мачете, дубины, длинные ножи филиппинцам несильно помогают. Крики, грохот, всплески. Наши лупят — те пищат. Кровь, щепки, визг, и между всем этим трое гомункулов носятся, визжа. Дело в том, что хоть толстяки и геноманты, но они далеко не воины. В Южной Обители были рабочими.
— Змейка, хочешь тоже прыгнуть? — спрашиваю, не отрывая взгляда от бойни.
— Фака! — отвечает хищница с явным удовольствием — и тут же сигает. На втором катере её уже ждут — и очень зря.
А я стою, смотрю вниз и думаю: а зачем, собственно, мне прыгать?
Поднимаю руку — и швыряю два пси-копья. Прямо в рулевых двух оставшихся баркасов. Поработка мгновенная — я ловлю их сознания, сдвигаю восприятие, и всё: рулевые разворачивают катеры и плывут друг на друга.
БАХ!
Посудины врезаются с грохотом. У одного нос раскалывается на две половины. Второй кренится боком и резко начинает тонуть. Филиппинцы визжат, кидаются в воду. Кто-то ещё успевает скинуть надувную лодку — но тут я снова поднимаю руку.
И над волнами всплывают плавники.
Подчинить акул несложно — у них ведь нет щитов. И вот теперь три зубастые торпеды вырываются из волн, взмывают к лодкам и кромсают филиппинцев, утаскивая их под воду. Кровавые струи, визг, бесполезное весло, бьющее акулу по носу — и месть от острозубой рыбы.
Морской приём, по сути, окончен…
И тут до меня доходит! Мои перепончатые пальцы увлеклись — я что-то! Блин, перебарщиваем же!
А ведь одно судно надо отпустить! Иначе как филиппинские власти узнают обо мне? Только как бы уже не поздно не было!
Поругать-то даже некого. Сам-то я хорош: два катера разбил, а их экипаж скормил акулам. Змейка на своём катере, как обычно, не оставила никого в живых. Там всё — «фака-финита». Ни одного живого филиппинца, вся палуба кровью залита.
Но у Ледзора с Кострицей кое-кто ещё шевелится. И, судя по ментальным всплескам, осталось их немного.
Бросаю Ледзору по мыслеречи:
— Не добивать! Оставь тех, кто ещё шевелится. Пусть плывут домой. А то кто потом расскажет о подвигах твоей Морозной гвардии? Ну ты понял.
Одиннадцатипалый, подняв голову к вертушке, кивает:
— Хрусть да треск! И правда, граф! Вот ты голова! Бойцы, остановитесь! На сегодня хватит! — передаёт команду гомункулам никого не добивать.
Правда, толстяки больше визжали, чем кого-то тронули. Это если говорить о тех четверых, что на катер десантировались. Шестеро героев, что промазали мимо цели, до сих пор барахтаются в воде. Наглядевшись на акул, пообедавших филиппинцами, они визжат, молотят по волнам, зовут на помощь, а параллельно хомячат прихваченные батончики. Но так как Морозная гвардия своих не бросает, Ледзор с Кострицей бросают спасательные круги плавающим.