— Господин Одиннадцатипалый, это фарфоровый сервиз Рю но Сиро, — спокойно пояснил он. — Древнейший набор, имеющий статус реликвии. В столовой допустимо пить только из него. Другой посуды в замке просто не предусмотрено.
— Только эти минзурки⁈ — изумился Ледзор, уставившись на чашку. — Это что, шутка такая? Или здесь всё миниатюрное?
Морхал ведь хотел просто попить чаю по-человечески. Нормального обычного чая — а не вот это вот всё: «сложи пальцы лотосом, сделай глоток, просветлись и поймани дзэн». Дзэн он уже поймал. И удушил.
— И что, нельзя было купить кружки⁈ — проворчал он, откидываясь на спинку стула, скрипнув деревом, и сверля Венглада тяжёлым, студёным взглядом, от которого ваза с икебаной на дальнем столике покрылась инеем.
Кострица, сидящая напротив за чайником, глянула на него сквозь пар. В её глазах блеснуло нечто между сочувствием и забавой.
— Да чего ты взъелся-то? Пей из чего дают, да и всё…
— Да как пить-то! — возмутился Ледзор. — В этой чашке даже язык промочить не успеваешь, как уже просишь доливку. Это же наперсток! И, кстати, где сахар?
— В Рю но Сиро сахар не подают к чаю. Он нарушает баланс вкуса, — вставил Венглад, не моргнув. — Здесь подают только горький зелёный чай трёхлетней выдержки с листьями, собранными на северном склоне горы Цуруяма. Его вкус — и есть медитация.
— Медитация у меня будет, когда я тебя в этот чайник засуну, — буркнул Ледзор.
Венглад, словно ничего не слышал, продолжил сдержанно: — В Рю но Сиро сервиз может состоять только из элегантной, утончённой посуды, соответствующей культуре чаепития древних владельцев, — невозмутимо пояснил Венглад. — Как в японский сад не сажают картошку, так и в эту чайную нельзя заносить кружки. Это нарушит гармонию.
— А? — не унимался Ледзор. — Я, между прочим, тут за главного! Меня граф Данила назначил!
— Именно поэтому и нельзя, — с почтительной вежливостью подтвердил Венглад. — Вы как военачальник — часть великой композиции. Нарушать образ нельзя. Всё должно быть как снег на сосне — безупречно.
Ледзор скрипнул зубами.
— То есть даже граф Данила не сможет себе кружку купить⁈
— Господин Филин Драконовладеющий, разумеется, может, — кивнул Венглад. — Но только при письменном распоряжении, в котором будет изложено, как кружка вписывается в эстетику интерьера Рю но Сиро, с обоснованием цветовой гаммы, формы ручки и фактуры глазури.
Ледзор зарычал, схватившись за голову: — Хрусь тебя да треск, где эти филиппинцы⁈ Если я сейчас на них всё это вылью — сам не знаю, что сделаю!
И будто по команде, снаружи глухо бахнуло. Не в сам замок, нет — силовые поля приняли удар, звук прошёл как далёкий, глухой хлопок, будто кто-то хлопнул дверью в снежной метели.
Створки с хрустом и скрежетом распахнулись внутрь, и в зал ввалились бойцы Морозной Гвардии. Пухляши пришли за своим командиром. Во главе — Второй, гомункул с трезубцем атлантов наперевес на плече. Не сбавляя шага и не переводя дыхания, он гаркнул: — Одиннадцатипалый! Филиппинцы наступают! Пойдем давать отпор, командир!
Ледзор вскочил с места, его стул с грохотом отлетел назад, а фарфоровая чашечка затряслась и запрыгала по столу к самому краю — Венглад едва успел её перехватить.
— Наконец-то! Вьюгом вас всех! — зарычал Ледзор. — Пошли уже бить новоприбывших! Хо-хо! Сейчас я отведу душу!
Спустя время, когда шум битвы улёгся, от острова, где возвышается Замок Дракона Рю но Сиро, отплывает одинокая посудина. Кособокий катер, перебитый, с обломанными поручнями и заплатками на борту, еле держится на плаву. Когда-то он был частью грозного филиппинского флота. Теперь — жалкий обломок поражения.
На борту — измятые, побитые филиппинцы. Молчат, поправляют бинты, кое-кто держится за сломанный нос, кто-то морщится от боли в боку. Ни оружия, ни гордости — всё осталось на берегу. А точнее, было вежливо и последовательно отобрано Морозной Гвардией.
Ледзор пленных не взял. Не стал. Просто отправил их обратно в плавание — в сторону дома. Пусть рассказывают, что Замок Дракона — это не просто красивый дворец на маленьком островке, а крепость с характером, а Морозная гвардия имеет акульи зубы.
Катер качает. Волны лениво шлёпают по борту. Над головами летает чайка, изредка вопя, как будто смеялась. Воздух влажный, солёный, и глушь океана усиливает их молчание.
Наконец один из филиппинцев — самый долговязый, с синяком от глаза до уха, — выпрямляется и, не отрывая взгляда от серой воды, глухо произносит: — Я только одного не могу понять…