Штабс-капитан Головин, провиантмейстер гарнизона, встречает меня на огороженной складской территории, вытягивается в струнку и почтительно кивает:
— Вот провиант, Ваше Величество… — и показывает рукой на ангар, откуда, по его словам, надо грузить ящики. — Весь собранный, только взять и закинуть в грузовики.
Ломтик уже заглянул в один из дальних ящиков. Мда, никакущие сухпайки, часть даже просроченные, а остальное почти на исходе срока. Подобное добро разве что собакам бросать, да и те, пожалуй, воротили бы морды. А вот в другом ангаре, который стоит по соседству, Ломтик нашёл иной набор — пайки по царским военным стандартам, и не абы какие, а с индексом ИРП-Б-24 №3 «Жара», то есть Индивидуальный рацион питания (Б — боевой, а 24 — на 24 часа). Такие мы ели с группой «Тибет» в Хань. Очень сытные и энергоёмкие. Вот их-то и надо бы получать бойцам, что отправляются громить врага.
Ментальным сканированием определяю неподалёку степных тушканчиков, устроившихся в норке между камнями крепости. Пока мы стоим с штабс-капитаном, по моему ментальному приказу тушканчики пробираются через щели в досках на склад и прогрызаются прямо в один из подозрительных ящиков. Я вижу глазами зверьков, как они выгрызают обёртки и хрустят сухпайками.
— Ваше Величество, провиант можно грузить, — повторяет провиантмейстер Головин, не понимая, почему мои люди не двигаются с места, да и я подозрительно замолк.
— Правда? — я захожу в ангар. Провиантмейстер топает за мной, с испугом оглядываясь на следующую за нами Змейку. — Открывайте, посмотрим, что нам «можно грузить».
Провиантмейстер послушно снимает крышку ближайшего ящика.
— Как видите, хорошие пайки… — он застыл, глядя на тушканчиков, а зверьки в свою очередь на него.
— Грызуны тоже оценили, — усмехаюсь только губами. А вот мои глаза, устремленные на провиантмейстера, сейчас далеко не улыбчивые.
Штабс-капитан моментально бледнеет, язык у него заплетается, он начинает заикаться:
— Этого… этого не должно быть, Ваше Величество…
— Чего именно не должно быть? — прищуриваюсь, делая голос холодным. — Так вы что, покушение на моих бойцов устраиваете? Хотите их отравить объедками грызунов, да ещё и просрочкой?
Капитан вскидывает дрожащие руки и машет так бешено, будто пытается улететь от меня:
— Нет! Нет, ни в коем случае!
— Нет так нет, — бросаю я ледяным тоном. — Но вам придётся постараться убедить меня, иначе я решу, что вы подосланный спецдиверсант афганцев, который задумал отравить мою гвардию…
— Фака, — Змейка уже и когти показала, оскалившись. Она сегодня с самого самолёта в боевом обличье.
Провиантмейстер шумно сглатывает. С трудом выдыхает, лицо у него уже мокрое от пота, и, дерганно зашуршав в карманах, достаёт и протягивает ключ трясущейся рукой:
— Ваше Величество, это ключ от соседнего склада! Там пайки по стандарту №3 «Жара»! Лучшие в своём роде! Они подойдут вашим бойцам лучше всего! Тем более если они едут на передовую!
— А что же вы тогда сразу их не передали? — забираю ключ и подозрительно прищуриваюсь. — Может, вы всё-таки афганский спецдиверсант?
— Нет! Ваше Величество, богом клянусь!
— Южно-туркменский?
— Нет!!! Господи упаси! — взмолился провиантмейстер, ещё чуть-чуть — и напрудит в штаны. — Я из Урала! В басурманских странах не был никогда!
— На первый раз поверю, — хмыкаю. — Но больше не испытывайте судьбу. Змейка, постой с господином штабс-капитаном, последи за его здоровьем, а то он что-то бледный.
— Хоррррошо, мазака, — хищница нависает над провиантмейстером, заслонив ему проход из склада.
А я выхожу на улицу, прикрыв дверь и оставив их в темноте вдвоём, не считая тушканчиков. Возможно, женское внимание поможет провиантмейстеру прийти в себя. Змейка же почти уже человеческая женщина. А какая у неё улыбка! Ух, закачаешься!
Узень, Прикаспий
Штабс-капитан Головин, провиантмейстер гарнизона в Узень, шёл к генералу на дрожащих ногах. Он все же был вынужден сменить белье, и те несколько минут в темном ангаре с дышащей рядом смертоносной Горгоной стали самыми страшными в его жизни. Сердце до сих пор стучало так громко, что ему казалось — гул разносится по коридору. Войдя в генеральский кабинет, он попытался выпрямиться, но голос всё равно сорвался. Сухое горло не слушалось, слова застревали, и доклад прозвучал с заиканием: