Аслан усмехается:
— Клещи… Мне нравится. — И тут же предлагает: — И, конечно же, род Улыр в деле! Мы обязаны защищать Царство и наши земли. Давай выпьем нашего арака в честь будущего общего дела.
Гришка едва не подавился и с трудом сдержал яростный взгляд. Пить арак с кем-то — для казахов это не просто бухнуть, это традиция, знак уважения и доверия, но разделять выпивку с предателем я не собираюсь. Аслану в лучшем случае предстоит отправиться в мой Легион, и потому надо бы отмазаться от такой чести. Я бы сам, может, и перетерпел, но мне не хочется, чтобы мой друг переступал через себя и попирал традиции любимых предков ради нашей победы.
Пока ищу повод соскочить, мой ментальный взгляд падает на загон в посёлке. Там держат аномальных зверей — рогатых киега. Я сразу отмечаю сходство коровников с нашими рогогорскими фермами. Вряд ли в Среднем жузе сами додумались до такого. Либо подсказал кто-то из иномирян, либо слизали у нас. Улыр решили завести свою аномальную ферму, но не смогли найти либо приручить рогогоров. Киега — существа специфические, у них три брачных сезона в году. В промежутках они спокойные, и Улыр решили, что из-за их нрава будет проще. Да только киега в неволе обычно умирают. Затея сомнительная, и эти киега уже впали в депрессию, и вопрос времени, когда они потухнут, как свечи.
Я протягиваю к загону ментальные щупы. Щитов у зверей нет, защиты никакой. Сознания киега грубые, примитивные и, главное, доступные. Я касаюсь их напрямую, и этого хватает. Киега приходят в ярость. Животные тут же ломают засовы, вырываются из стойл, с диким рёвом бросаются наружу.
— Что там происходит⁈ — вскрикивает Аслан, выскакивая наружу на шум.
А за ним и мы выходим — все равно уже пора возвращаться, да и вкусные лепешки я все съел.
Обезумевшие звери раскидывают людей, швыряют копытами, вырываются на простор. С гулом и храпом они несутся в пустыню-степь. Один из рогатых проносится мимо Аслана и не без моей подачи сбивает его копытом в лобешник.
Я смотрю, как киега уносятся вдаль, и бросаю:
— Похоже, арак мы с вами в другой раз попьём.
Аслан в это время валяется на земле, копытом ему прилетело добротно. Он корчится, пытается позвать на помощь, да только стонет неразборчиво, впрочем, его люди уже бегут. Целитель сразу прикладывает руки к разбитой черепушке — убить не убило, но сотрясение обеспечено. А Гришка украдкой показывает мне большой палец:
— Спасибо, друг! — бросает по мыслеречи.
— А для чего ещё нужны друзья? — улыбаюсь.
Молодильный сад, Багровые земли
Красивая неторопливо расхаживала по Молодильному саду в тигрином облике, оставляя неглубокие следы на влажной земле меж травяными кочками. Шкура переливалась рыжими и чёрными полосами. Внизу по склону тихо поскрипывал старый энт, зорко следя за южным рубежом Сада. Неподалёку раскинулась роща: дикие яблони и груши стояли в белом облаке цветущих лепестков. Красивая поймала себя на мысли, что работы по восстановлению Сада ещё непочатый край, но при этом видно — Сад возрождается. Это было её наследие, доставшееся от первой Дианы, и теперь благодаря Даниле всё это снова оживало, снова начинало дышать и цвести. Телепат привлёк Лакомку, и она ответственно подошла к работе.
Данила не жалел ресурсов, и хотя Красивая понимала, что делает он это из-за договорённости с Багровым Властелином, что за внешне добрым делом стоит прагматичный расчёт, всё же, чем дольше она наблюдала за ним, тем яснее замечала: да, он расчётлив, прагматичен, может, даже циничен, но всякий раз его холодные подходы к собственному обогащению каким-то образом оборачивались благом для окружающих. И это никак не выглядело случайностью. Этому странному телепату, похоже, действительно нравилось делать добро, пусть он сам вряд ли когда-либо в этом признается. Именно поэтому Красивая с невольной теплотой следила за его поступками.
Когда оборотница вернулась в посёлок Примолодье, навстречу вышли двое тавров-дружинников. Их массивные фигуры склонились в поклоне. Один из них, склонив голову, сказал:
— Дроттнинг, вам пора. Дроттнинг Лакомка зовёт вас в Золотой Полдень.
Красивая едва заметно качнула головой. Эти странные тавры… они упорно называли её «дроттнинг», словно признавая её в одном ряду с жёнами конунга. Она же не претендовала на это. Но до рогатых увальней почему-то не доходило.