Точно знаю, что мы отправляли в вышку дальние ракеты, но что-то пошло не так. ВИРИДИС выстроил идеальную защиту лакомой земли, использовал её средства, мощные компьютеры, чтобы расти самому и укреплять свою власть. Если получится, то…
– Эй, командир, хватит голову слюнявить, – Леший достал припрятанную сигарету и смачно обнюхал её табачный ствол. – Осталось немного до полной задницы. А сейчас выдохни.
Дать бы ему по голове. Как он пронёс её? Повезло, что в своих припадках Лёха не захотел покурить с дьяволом. Вот же гадина двухметровая.
– Помогает?
– Это? Самовнушение. Хотя… Душу продал бы за затяжку…
Усмешка. Пиро с Алёной сидели в полутора метрах от нас.
– Поддать огоньку?
А рядом с железной юбкой огневик осмелел. Пускай. Уверенность лучше страхов, не так ли?
– Ха… Гляди на них, Яр. Сладкая парочка. Эй, вам тут не расстелить? Бунин! Бунин!
– Что?.. – в трёх метрах валялся только проснувшийся инженер.
– Зачитай им че-нибудь романтичное. Давай! А то я вместо тебя.
Бунин махнул рукой.
– Ну, вас… дайте поспать.
Леший не сдавался:
– Ах, вот так? Тогда получайте. Пришла весна… Запели птички!
– О, нет… – Бунин вымученно застонал.
– Набухли почки и яич…
– Лёш, бога ради!
– А чего? Они молодые, почти здоровые. Виталь, ты это, когда будешь на пределе… Аккуратнее. Не обожги нам девочку.
Леший засмеялся, и я вместе с ним. Мало кто понимает природу мутантов: как они едят, гадят или размножаются. Многие их больше за людей не считали, что уж тут… Только я никогда их не ненавидел. Маша, моя девочка, как же тебе не повезло. Судьба стихийника страшна, несправедлива. Я пытался помочь, а вышло только хуже. Надеюсь, ты простила меня. Потому что я себя простил, ведь теперь Маркизова лужа снова под нашим флагом. Твоя жертва не была напрасной.
Вспомнил я и водника, кучерявого такого, худющего как смерть.
– А ведь… – начал несмело, – я тогда приказал ему защищать людей рядом с электропередачей. Мой приказ. Оставил водника одного. Тоже молодой… Не умеем мы с фантастикой пока справляться.
Все затихли, поражённые моим откровением. Или тактично промолчали, чтобы не сыпать соль на рану.
– Никогда не поздно научиться. Не посылать на убой, не принимая отказов. Как минимум. Да? – Зайчиха взглянула на Пиро. – Ты не оружие, а такой же человек, который хочет жить.
Я смолк, чувствуя, что пора и мне вздремнуть. Наблюдать за их флиртом мне противно. Неестественно это.
– Я не против… С тобой, – тише обычного радовался Пиро.
Почти пять дней ожидания превратились по ощущениям в недели. Еды не осталось, воды – тем более. Спасаться приходилось конденсатом через вату, который оседал на стенках трубы. Вторую каплю каждый отдавал соседу, замечая, как тому плохо.
Но хуже всех стало нашей Зайчихе. У меня и так сердце сжималось, когда она мазала какой-то едкой дрянью свои ожоги. Их она получила, когда успокаивала Пиро после моего допроса. Что говорить… Чувствовал я себя в эти моменты настоящим злодеем. А теперь наш талисман и вовсе слёг: Алёне мерещилось всякое, стонала, ворочалась. Огневик чуть ли не скулил, проверяя её порой слабое дыхание и высокую температуру.
Деваться некуда. Наверх пока нельзя.
И как по волшебству, в последние часы ожидания, наша Зайчиха оклемалась! Я искренне поверил в чудо, пока Леший не рассказал мне о том, как Пиро пытался «забрать» жар с тела Алёны: трогал её лоб, руку, губы… Концентрировался как на экзамене, пыхтел, осторожничал. А потом и вовсе аккуратно поцеловал. Леший его заметил и присвистнул.
«Никому не расскажешь?!» – испугался огневик.
«Да я могила, брат!» – клялся Леший.
– Даже мёртвый, а всё равно болтун, – ответил я, выслушав рассказ танкиста. Огневику я ещё выскажу о несогласованном использовании сил элементаля, но потом…
– Час, и выходим, – счастливо сообщил одухотворённой команде, поглядывая на старенькие кварцевые часы.
Кажется, впервые все разом улыбнулись друг другу. Приятный момент, светлый. Но даже тут, собаки, всё омрачили.
Снаружи вновь послышался механический топот.
У первой точки нашего выхода. Самой важной. Где, по нашим последним данным, патруль никогда не ходил.
Сволочи!
Роботы стояли над трубой. Ждали. И никто не понимал, чего именно. Бунин на слух пересчитал их: трое или четверо.
Время поджимало.
Пиро сидел на корточках, покачиваясь вперёд-назад, как перед прыжком. Кулаки сжимались и разжимались. В темноте трубы его глаза горели оранжевыми углями – искры нетерпения. Молодой, дерзкий, с огнём в крови, он по-настоящему хотел стать героем… теперь есть для кого.