— Ну что, — сказал он, подходя с этой привычной, наглой ухмылкой, — снова вместе? Судьба, видимо, настойчива.
— Судьба, — сказала я, поправляя платье, — просто плохо читает мои сообщения. Я же ясно написала: не беспокоить.
Он рассмеялся, как будто я сказала что-то игривое.
Я сказала — по делу.
Фотограф начал расставлять свет, проверять фокус. Мы встали в позу: рука на талии, взгляд в камеру, как будто мы пара, как будто между нами не лёд, а пламя. Но каждый его жест был мне чужим. Его прикосновение — не тёплым, а назойливым, как муха, которая не уходит, даже когда машешь рукой. Его голос — не бархатным, а скользким, будто он пытается втереться в доверие, хотя я никогда его не приглашала.
— Ты пахнешь как «Гравитация», — прошептал он, наклоняясь ближе.
— А ты — как самомнение и дорогой гель для волос, — сказала я. — Пахнет фальшью.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то другое — не обида, а удивление. Он не привык, когда его не хвалят. Когда его не восхищаются.
— Ты боишься, — сказал он. — Боишься, что я в тебя влюблюсь.
— Нет, — сказала я, не отводя взгляда. — Я боюсь, что ты думаешь, будто влюблён. А на самом деле просто скучаешь. И тебе нужно, чтобы кто-то подыгрывал. Кто-то, кто будет сопротивляться — но в итоге сломается. Но я не сломаюсь. Я просто не буду играть.
Он замер. Потом чуть наклонил голову, как будто пытается понять, шучу ли я.
— Ты не такая, как все, — сказал он.
— А ты — как все, — сказала я. — Только в дорогом костюме и с красивой улыбкой. Ты не вызов. Ты — повторение. Парень, который думает, что дерзость — это характер, а внимание — это любовь. Ты не хочешь меня. Ты хочешь победить меня. А я не трофей. Я не приз. Я не твоя история для вечеринок, где ты скажешь: «Она сопротивлялась, но в итоге сломалась». Нет. Я — твоя ошибка. Потому что в этот раз я не упаду. Я не посмотрю с восхищением. Я не стану твоей «невестой» — даже в кадре.
Он хотел что-то сказать.
Но фотограф уже крикнул:
— Финальный кадр Поцелуй в щёку!
— Только в щёку? — спросил Ной, снова включая игривость, будто ничего не произошло.
— Только в щёку, — сказала я. — И если ты задержишься дольше, чем нужно, я сделаю так, что этот кадр будет выглядеть как нападение.
Он чмокнул меня — быстро, по-деловому, как будто ставил галочку и отстранился. Но в его глазах не было обиды. Только раздражение. Раздражение от того, что его не впустили. Что его не простили. Что его не покорили.
— Готово, — сказал фотограф. — Вы — огонь. В паре. Как будто вы не играете. Как будто вы живёте это.
Я сняла руку с его плеча. Сделала шаг назад. Платье шелестнуло, как прощальный вздох.
— Я не живу это, — сказала я, снимая с плеча последнюю булавку, державшую причёску. — Я просто притворяюсь. Как и он. Только он притворяется, будто герой. А я — будто не вижу, что он — никто.
Я прошла мимо него, не оглядываясь. Мимо мамы, которая хотела эту сцену. Мимо Майкла, который думал, что это продаст бренд. Мимо стилистов, которые шептались: «Ого, какая химия». Химия. Как будто всё, что между нами, можно свести к вспышке, к кадру, к иллюзии. В гримерке я сняла платье. Осторожно, будто снимала с себя маску. Оставила его на вешалке — белое, чистое, идеальное. А сама надела джинсы, футболку, кроссовки. Взяла сумку и вышла.
На улице шёл дождь. Лёгкий, осенний, с запахом мокрого асфальта. Я шла быстро, не торопясь. Мокрые волосы прилипли к шее. И я вдруг почувствовала — свободу. Мой телефон задрожал. Сообщение от Ноя: «Ты упустила шанс. Мы были бы легендой».
Я прочитала. Улыбнулась. И написала в ответ: «Я не хочу быть легендой в твоей вселенной. Я хочу быть реальной — в своей».
Отправила. Выключила телефон. И пошла дальше — под дождём, по лужам, по улице, где никто не снимал, никто не ждал, никто не играл. Где я была просто я. А не невеста. Не жертва. Не приз. Не чья-то ошибка. Не чья-то мечта. Просто женщина. Которая знает, чего хочет. И кого — никогда. И особенно — кого.
Дождь шёл ровно, не торопясь, как будто знал, что этот вечер не для суеты, не для резких решений и громких сцен, а для тишины, для осмысления, для того, чтобы капли, падая на мокрый асфальт, рисовали под ногами узоры из света и тени, отражая неоновые вывески, как будто город сам пытался сложить из этих бликов послание — оставить всё, что тяжёлое, здесь, на этом тротуаре, в этом переулке, под старыми клёнами, чьи ветви смыкались над головой, будто арка, ведущая не в другой квартал, а в другую жизнь, ту, где я не должна притворяться, не должна доказывать, не должна быть чьим-то вызовом или победой, а просто могу быть собой — уставшей, но целостной, напуганной, но не сломленной, одинокой, но не потерянной.