— Именно, — кивнула я. — А ещё он ненавидит «фальшивых» людей. И при этом сам постоянно врёт. Это как если бы ты каждый день говорил: «Я не ел ваш бургер», хотя у тебя кетчуп на рубашке.
— Ну, у нас в столовой это называется «право на достоинство», — хмыкнул он. — А он, кстати, тебе понравился?
— Не сразу. Сначала он показался просто раздражённым. А потом я поняла — он не злой. Он просто боится, что мир слишком грязный, чтобы в нём оставаться честным.
— Знакомо, — сказал Том. — Как будто ты видишь, что все притворяются, что всё нормально, и хочешь крикнуть: «Эй, а может, не нормально?» — но боишься, что тебя сочтут странным.
— Точно, — сказала я. — И вот он пытается защитить младшую сестру, потому что она ещё не испорчена. Хочет, чтобы она играла в поле, а не становилась «фальшивой».
— А ты бы хотела, чтобы кто-то так защищал тебя? — спросил он.
— Наверное, — сказала я. — Но только если бы он не стоял за деревом и не шептал: «Я ловец». А просто сел рядом и предложил какао.
— С маршмеллоу?
— Обязательно. Без маршмеллоу — это просто горячая сладкая вода. С ними — как будто кто-то помнит, что ты была ребёнком.
— Ну, — сказал он, — я, например, помню. И не только это. Я помню, что по вторникам и четвергам в столовой дают двойную порцию. И что ты всегда оставляешь последний маршмеллоу на дне, будто это награда за выживание.
Я посмотрела на него.
— Ты что, ведёшь за мной наблюдение?
— Нет, — сказал он. — Я просто обращаю внимание. А это, между прочим, не одно и то же.
— А если бы я сказала, что ты странный?
— Я бы ответил, что ты не пошла к Ною, хотя он, видимо, ждёт тебя в "Старбакс" с таким выражением лица, будто он только что прочитал финал «О дивный новый мир» и понял, что это про него.
— А ты откуда знаешь, что он там?
— Ну, во-первых, он каждый раз сидит у окна, как будто ждёт, что его заметят в фильме. Во-вторых, у него тот же взгляд, что и у моей кошки Фиби, когда она видит, что я ем что-то вкусное, а ей — только корм.
— А ты бы пошёл туда, если бы я сказала?
— Нет. Я бы встал у входа, заказал какао, сел на корточки и начал громко, причмокивая есть маршмеллоу, чтобы он слышал. Потом бы посмотрел на него и сказал: «Ой, а вы, случайно, не ждёте Тиффани? Она, кажется, выбрала более интересный план — например, сидеть в парке с парнем, который знает, что маршмеллоу — это не просто зефир, а философия».
Я рассмеялась. Как будто весь день только и ждала этого момента.
Мы замолчали. Не потому что нечего было сказать. А потому что не хотелось нарушать тишину, в которой всё и так было сказано.
Над деревьями медленно опускался закат. Он будто растекался по небу — оранжевыми, розовыми, пурпурными полосами, будто кто-то разлил акварель по влажной бумаге. Тени удлинились, воздух стал мягче, а парк — тише, будто и он затаил дыхание.
— Ты вообще веришь в любовь с первого взгляда? — спросил он вдруг, не поворачивая головы.
— Нет, — сказала я. — Но верю в симпатию с третьего молчания. Когда уже не нужно говорить, а просто чувствуешь, что тебе хорошо рядом.
Он улыбнулся — тихо, одним уголком губ, как будто это признание касалось не только меня, но и него самого.
— Какой красивый закат, — тихо сказал Том, глядя вдаль.
— Ага - добавила я, любуясь закатом.
— Прямо как ты.
Пауза. Одна секунда. Две. Тишина повисла гуще, чем обычно. Не неловкая. Но слишком… настоящая. Он резко повернулся ко мне. Его глаза блестели — от света, от чувств, от чего-то, что он явно не планировал говорить вслух. Щёки слегка покраснели. Он хотел что-то добавить, но промолчал.
Минутная неловкость повисла в воздухе, как будто он сам не знал, как вернуться к шуткам, к лёгкости, к тому, с чего всё началось.
Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Ой, и не говори. Теперь ты начнёшь называть меня «закат», да? Будешь писать в тетрадке: «Сегодня видел закат. Очень упрямый. Не хочет исчезать».
Он рассмеялся — с облегчением, с искренностью, с лёгкой благодарностью за то, что я дала ему выход.
— Может быть, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Только я напишу: «Сегодня видел не закат. А то, что закат хотел быть, но побоялся».
— Ну, это уже слишком поэтично для парня, который ест маршмеллоу под окнами «Старбакса».
— А ты — слишком умная для девушки, которая оставляет последний зефир как награду за выживание.
Я не ответила. Просто смотрела на небо. А он — на меня. И в этот момент всё было правильно. И, может быть, самое главное признание — это не «я тебя люблю», а «я знаю, что ты оставляешь последний маршмеллоу».
А всё остальное — детали.