Мэри молчала, теребя ремешок сумки. Её лицо было странно спокойным, будто она знала что‑то, чего не знала я.
— Мэри? — я осторожно коснулась её плеча. — Что случилось? Почему он так резко ушёл?
Она подняла на меня глаза, в которых мелькнуло что‑то неуловимое — то ли смущение, то ли решимость.
— Он… — она запнулась, подбирая слова. — Он узнал, что его мама плохо себя чувствует. Вот и побежал.
— О… — я почувствовала укол вины за своё раздражение. — Почему он сразу не сказал?
— Не хотел портить нам день, — тихо ответила Мэри. — Сказал, что вернётся, если всё будет в порядке.
Мы помолчали. Где‑то вдали смеялись дети, звенели колокольчики карусели, а над парком медленно опускались сумерки, окрашивая всё в мягкие фиолетовые тона.
— Ладно, — я сделала глоток какао, стараясь собраться с мыслями. — Тогда давай хотя бы доедим это чудо с маршмеллоу, пока оно не остыло.
Мэри кивнула, и мы присели на ближайшую скамейку. Я хотела было продолжить расспросы — слишком уж странным казался этот внезапный уход, — но вдруг заметила, как она нервно сжимает в руках тот самый брелок‑звезду, который купила раньше.
— Так что всё‑таки было, пока я отсутствовала? — мягко спросила я, глядя ей в глаза. — Ты ведь не просто ждала его у входа, правда?
Она глубоко вздохнула, словно собираясь с духом, и наконец подняла взгляд:
— Мы… говорили. Много говорили.
В её голосе звучало что‑то новое — не просто волнение, а какая‑то тихая уверенность. Я почувствовала, как внутри просыпается любопытство, но не стала давить. Просто ждала.
— И? — осторожно подтолкнула я.
Мэри улыбнулась — чуть дрогнувшими губами, но искренне:
— Думаю, это был хороший разговор.
Я не стала настаивать на деталях. В конце концов, иногда достаточно знать, что что‑то важное произошло. А остальное — придёт позже.
Глава 11 Осколки признаний
Следующие несколько дней тянулись странно — будто мир слегка сдвинулся, и привычные вещи обрели новые оттенки. Школа встречала меня привычным гулом голосов в коридорах, запахом мела и кофе из буфета, но внутри всё равно оставалось ощущение: что‑то изменилось.
Мэри вела себя… иначе. Не то чтобы замкнуто — наоборот, она стала чуть смелее, чаще поднимала руку на уроках, шутила с одноклассниками. Но когда я пыталась заговорить о Томе, она словно ускользала — отвечала общими фразами, улыбалась и переводила тему.
— Ну скажи хоть что‑нибудь! — не выдержала я в среду на перемене, когда мы сидели в столовой. — Вы же тогда говорили. О чём?
Она помешала ложкой йогурт, будто в нём скрывался ответ.
— О разном, — наконец сказала она. — О том, как он переехал, как ему тут… непривычно. О музыке. О книгах.
— И всё? — я приподняла бровь.
— Всё, — она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде мелькнуло что‑то упрямое. — По крайней мере, пока.
Я задержалась в классе — нужно было сдать тетрадь по литературе. Когда вышла в коридор, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в янтарные тона. У крыльца стоял Том. Он то и дело поглядывал на часы, теребил ремешок сумки.
— Привет, — сказала я, подходя ближе.
Он вздрогнул, будто не ожидал меня увидеть.
— Тиффани… — голос звучал непривычно глухо. — Я хотел поговорить.
— О чём?
Он помолчал, собираясь с духом. Потом поднял на меня глаза — в них было что‑то новое, почти пугающее.
— Я… — он сглотнул. — Я давно хотел сказать. Ты для меня не просто подруга.
Я замерла.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что ты мне нравишься. — Он говорил тихо, но твёрдо. — По‑настоящему. Я думал об этом всё время — с того дня, как мы встретились. В парке… Я хотел, чтобы тот день длился вечно.
Внутри всё сжалось. Я смотрела на него — на его слегка дрожащие пальцы, на очки, сползшие на нос, на напряжённую линию плеч — и понимала: он говорит правду.
Но я не могла ответить тем же.
— Том, — я сделала шаг назад. — Это… неправильно.
— Почему? — в его голосе проскользнула боль.
— Потому что я не чувствую того же. — Я старалась говорить спокойно, но слова давались тяжело. — Ты мой друг. Хороший друг. Но не больше.
Он побледнел.
— Прости, — добавила я. — Но давай забудем этот разговор. Пожалуйста.
Он молчал. Ветер играл его волосами, а где‑то вдали звенел смех — будто из другого мира.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Как скажешь.
Я кивнула. Развернулась. И пошла прочь, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится всё невыносимее.
Я плюхнулась на кровать, не снимая ветровки с дерзкой вышивкой «Ядовитый солнечный свет». Эта надпись обычно вызывала у меня усмешку, но сегодня казалась пугающе точной. Стянула ветровку, оставшись в чёрной футболке с принтом «Никогда не переставай мечтать», и подошла к зеркалу. Отражение не радовало: тени под глазами, напряжённый взгляд, губы, сжатые в тонкую линию.