Передо мной стояла Мэри с чашкой кофе в руке — той самой, на которой красовалась надпись «Я не утро, я кофе и злость», — и в новой футболке с провокационной надписью «Я не псих, я коллекционирую драму». Её рыжий хвост был слегка кривоват, будто она собирала его одной рукой, пока второй пила кофе и проклинала существование понедельников. Она поставила чашку на подоконник, и пар от неё пополз вверх, смешиваясь с солнечным светом, будто пытался улететь, не оставив после себя ничего, кроме аромата и усталости.
— Почти, — ответила я, улыбаясь. — Уже не путаю кабинеты. Вчера даже прошла мимо туалета в старом крыле и не упала в него. Это, по меркам Аспен-Крик, почти подвиг.
— О, это серьёзное достижение, — кивнула она, усаживаясь на край парты. — Говорят, там до сих пор лежит душа Эллисон Паркер. Она поверила Ною, что он «не такой, как все». Он даже написал ей в Direct: «Ты особенная». Через два дня выложил сторис: «Иногда люди просто не подходят. #жизнь #принятие» — с фото заката, но без неё. А её душа, как говорят, до сих пор ждёт, когда он напишет или хотя бы поставит лайк.
Я фыркнула, но внутри всё сжалось, потому что теперь я знала — это могла быть и я.
В этот момент дверь в класс скрипнула, будто кто-то потянул её с усилием, как будто не хотел входить, но вынужден. В помещение вошёл мистер Харрисон в своём вечном пиджаке из серой шерсти с потёртым локтем на левом рукаве и с чашкой, на которой было написано «Я не злой. Я просто устал от вас». Он окинул класс взглядом, будто уже знал, что сегодня будет плохо, и просто пытался отсрочить неизбежное.
— Ребята, — начал он, глядя в потолок, будто молился, — у нас сегодня пополнение. Надеюсь, вы не испортите этого парня, как предыдущего. Последний, кстати, до сих пор проходит терапию и не разговаривает с девушками, которые носят розовое.
Класс взорвался смехом, но я улыбнулась только на мгновение, а потом замерла.
В дверях появился он.
Том вошёл не с той неловкой поспешностью, с которой обычно входят новенькие, пытаясь как можно быстрее исчезнуть за партой, и не с наигранной уверенностью, будто пытаясь доказать, что он «свой». Он шёл спокойно, с лёгкой улыбкой, которая, казалось, держалась на грани между надеждой и страхом — страхом быть отвергнутым, но и надеждой, что, может быть, на этот раз всё будет иначе. Он был чуть выше среднего роста, худощавый, с широкими плечами, которые, однако, не придавали ему вида атлета, а скорее говорили о том, что он просто ещё не до конца врос в своё тело. Его тёмные вьющиеся волосы были слегка растрёпаны, будто он не чесался с утра, а тонкие серебряные очки с лёгкой царапиной на левом стекле придавали ему вид человека, который слишком много читает и слишком мало спит.
На нём была потёртая толстовка с капюшоном, на которой крупными буквами было написано: «Я не странный, я просто в другом измерении», джинсы, в которых он явно вырос — они были чуть короче, чем нужно, — и кроссовки, одна из которых была завязана криво, будто он спешил. На руке — старые часы с кожаным ремешком, которые, казалось, он носил не для того, чтобы смотреть время, а чтобы напоминать себе, что оно идёт, и что каждый момент — шанс начать с чистого листа. За спиной — рюкзак, явно перегруженный: из него торчала папка с надписью «Доказательства», блокнот в кожаной обложке и флешка, торчащая из кармана, как будто он случайно оставил её там после какого-то важного проекта.
— Это Том, — сказал Харрисон. — Переехал из Портленда. Постарайтесь не напугать его сразу, хотя, честно говоря, вы уже опоздали.
Смех. Я улыбнулась. Потом — замерла.
— Присаживайся, — продолжил Харрисон, сверяясь со списком, — Том, рядом с Тиффани. Там свободно.
Все головы повернулись ко мне. Некоторые — с иронией. Ной — с лёгкой усмешкой, будто я вдруг стала частью его нового челленджа. Клара — с холодным интересом, будто я вдруг стала частью её нового эксперимента.
Том подошёл медленно, с лёгкой неловкостью, будто всё ещё привыкал к пространству. Он поставил рюкзак у парты, сел, потом тут же уронил ручку. Поднял. Потом уронил блокнот. Поднял. Потом достал из кармана жвачку и протянул мне.
— Эм… хочешь? — спросил он, с лёгкой улыбкой. — Это жвачка с арбузом. Ну, или с чем-то, что похоже на арбуз. На упаковке написано «watermelon», но на вкус — как резина, которую жевал кот.
Я засмеялась. Не потому что шутка была особенно смешной, а потому что он был настоящим — не пытался казаться крутым, не смотрел свысока, не притворялся. Он просто пытался быть рядом, хоть с кем-то.
— Спасибо, — сказала я. — Но я лучше останусь с кислородом.