— Ладно, — сказала я. — Я попробую.
— Отлично, — сказал Майкл. — Тогда вперёд. Время не ждёт, а свадьбы — тем более.
Глава 6 Белое платье и чужие глаза
Я стояла перед зеркалом в гримерке, и почти не узнавала себя. Волосы были уложены в лёгкие волны, собранные на затылке так, что несколько прядей свободно падали на шею, подчёркивая линию скул. Макияж — мягкий, но выразительный: тени пастельных тонов, чёрная стрелка, едва заметная, как штрих от художника, и губы — не яркие, а приглушённые, будто бы шепчущие что-то только мне. А платье… Боже, это платье.
Оно было из тончайшего кремового шёлка, будто сотканного из утреннего света, — материя, которая не просто ложилась на тело, а обволакивала, как дыхание. Фасон — классический силуэт «русалка», плотно облегающий бёдра и расширяющийся с середины бедра, как будто вода, разрывающаяся у скал. Длинные рукава — из прозрачной кружевной сетки, с вышитыми по краю мелкими жемчужинами, будто роса на паутине, мерцающими при каждом движении. Вырез — глубокий, но сдержанно закрытый по переду тончайшим атласным воротником-стойкой, который придавал образу благородство и намёк на тайну. А на спине — откровенный вырез в форме капли, доходящий почти до поясницы, прикрытый лишь тончайшей вуалью кружева, будто приглашение, которое можно принять — или проигнорировать. Подол струился по полу, не шурша, а шелестя, как шёпот, и при каждом шаге создавал ощущение, что я иду по облакам. На талии — тонкий пояс из серебристого шнура с миниатюрной брошью в виде розы, покрытой кристаллами, будто застывшая слеза на стебле. Это платье не кричало «я здесь». Оно говорило: ты не можешь отвести взгляд — и делало это без усилий, с ледяной грацией и скрытой угрозой красоты, способной сломать кого угодно.
— Великолепно, — сказала стилист, отступая на шаг. — Ты выглядишь как невеста, которая ещё не решила, идти ли ей под венец, или просто устроить скандал в церкви.
Я улыбнулась, но в животе всё ещё крутило. Я не была готова к этому. Я не была моделью. Я не просила оказаться здесь, в этом офисе, в этом платье, перед камерой, которая через десять минут начнёт щёлкать меня, как кого-то важного.
— Готова? — спросил фотограф, молодой мужчина с бородой и серьгой в ухе, который до этого молча проверял свет.
— Не совсем, — ответила я честно. — Но, наверное, это не имеет значения.
— Идеально, — сказал он. — Настоящие модели никогда не бывают готовы. Они просто делают вид.
Он повёл меня в студию — просторное помещение с белыми фонами, мягким рассеянным светом и несколькими камерами на штативах. В углу стоял Майкл Браун, всё с тем же спокойным видом, будто наблюдал за шахматной партией, которую уже выиграл. Рядом с ним — мама, в напряжённой позе, с папкой в руках.
— Начинаем с сольных кадров, — сказал фотограф. — Потом — парные.
— Он посмотрел на меня. — Ты — невеста. Он — жених. — Он кивнул в сторону двери. — Он уже в гримерке. Через десять минут выйдем на пару.
Я кивнула, но в голове мелькнула мысль: он? Кто он? Я не спросила. Мне было не до этого. Я встала на позицию, подняла подбородок, и первые кадры пошли.
Я двигалась медленно, как будто шла по залу, где все смотрят, но никто не говорит. Я не улыбалась — просто смотрела в камеру, с лёгким вызовом, с тенью сомнения. Фотограф щёлкал, не переставая.
— Отлично, — сказал он.
Через двадцать минут он вдруг сказал:
— Перерыв. Позовите жениха.
Я замерла.
Жених?
Через минуту дверь студии открылась.
И вошёл Ной.
Он был в чёрном смокинге из плотного шерстяного крепа, ткани, которая держит форму, как доспехи, но при этом дышит, как кожа. Лацканы — из глянцевого шёлка, отражающего свет так, будто он сам источал его. Рубашка — белоснежная, с закрытыми манжетами и пряжками из чёрного оникса, которые блестели при свете, как глаза хищника. Галстук-бабочка — узкая, из той же ткани, что и лацканы, с едва заметным узором в виде геометрических волн, будто отпечаток пальца на стекле, — дорогая деталь, которую замечают только те, кто знает цену вещам. На шее — цепочка из тонкого серебра, с крошечным кулоном в форме стрелы, как будто он всегда нацелен. На запястье — часы с чёрным циферблатом и кожаным ремешком, дорогие, но не кричащие, как будто он не хвастается, а просто знает, что у него есть. Волосы — аккуратно уложены назад, с лёгкой небрежностью, будто он только что вышел из ветра, а не из гримерки. Он вошёл, огляделся, увидел меня — и на его лице появилось то самое выражение: о, боже, неужели опять ты?
Когда Ной вошёл в студию, я не почувствовала ни трепета, ни напряжения, ни этого дурацкого электрического тока, который обычно описывают в книгах. Я почувствовала раздражение — тихое, глубокое, как подземная вода, что просачивается сквозь камень. Он был здесь. Опять.