Он пересекал штаты, континенты, реки и долины. Мир словно не существовал — только он, небо и одна-единственная цель.
На рассвете, когда небо только-только начинало светлеть, Аэрон добежал до окраины Мехико. Привычные улицы, тёплая пыль на камнях, запах цветов, которым пропитано утро в этих краях — всё встречало его, будто обнимая.
Вскоре он оказался у массивных ворот старинного дома, утопающего в зелени. Каменная кладка, кованые решётки, величественные колонны — дом их семьи стоял, как крепость, и в то же время, как храм.
Аэрон стоял у ворот, вдыхая сухой, немного пыльный утренний воздух Мехико, когда услышал знакомые лёгкие шаги за спиной. Он обернулся — к нему шла женщина с тёплой улыбкой на лице и распущенными тёмными волосами, переливающимися мягким отблеском на фоне рассветного неба. Это была Линария.
— Как я рада, что ты дома, дорогой, — произнесла она искренне, подойдя ближе и обняв его, прижимаясь к нему с привычной материнской нежностью, пусть и не была ему кровной матерью.
— Я тоже рад тебя видеть, Линария, — ответил Аэрон, обнимая её в ответ. В её объятии было столько тепла, покоя — то, чего ему так не хватало в последние недели.
Отстранившись, она посмотрела на него с лёгкой тревогой:
— Варион дома? Или уже ушёл на службу? — спросил он.
— Дома, — кивнула она. — Он ждёт тебя с рассвета. Знал, что придёшь.
Аэрон едва заметно улыбнулся, поблагодарил и направился к дому. Линария не пошла следом — она знала, этот разговор должен быть личным.
Внутри дома царила прохладная тишина. Свет утра мягко проникал через высокие витражные окна, разливаясь по каменному полу и старинной деревянной мебели. Просторная комната совмещала в себе гостиную и столовую. Потолок с деревянными балками, полки с древними книгами, мягкие кресла, резной стол, на котором стоял поднос с чайником и хрустальными бокалами — всё дышало вековой мудростью и покоем.
У окна, в глубоком кожаном кресле, сидел Варион. Он был, как всегда, собран, спокоен. Его серебристые волосы спадали на плечи, а в руках он держал чашу с остывшим чаем, не притрагиваясь к ней.
Когда он услышал шаги, то поднял голову, и на его лице отразилось что-то среднее между облегчением и внимательной тревогой. Он поднялся, и их взгляды встретились.
— Я рад, что ты пришёл, Аэрон, — сказал он, подходя к нему и обняв крепко, по отцовски.
Аэрон молча обнял его в ответ. На мгновение он просто стоял, закрыв глаза, позволяя себе эту редкую слабость — покой рядом с тем, кто был его наставником, защитником, почти отцом.
Отойдя, он направился к камину, в котором потрескивал живой огонь, придавая комнате особую камерность. Он остановился, облокотившись на каминную полку, и долго смотрел на пламя, будто пытаясь собрать свои мысли в слова.
— Случилось, — наконец произнёс он глухо. — Только я не знаю... с чего начать. Не знаю, как сказать.
Варион жестом указал на кресло рядом с собой:
— Сядь. Успокойся. И расскажи всё. С самого начала. Без спешки. У нас есть время.
Аэрон медленно сел в кресло, положив руки на подлокотники. Он сидел прямо, но в его взгляде чувствовалась неуверенность. Он не знал, с чего начать — с поцелуя под луной, с чувства, что терзает его, или с желания, которое больше не может сдерживать.
— Она человек, Варион. Она... обычная. Но рядом с ней я не могу дышать спокойно. Она заставляет моё сердце биться так, как не билось со времён, которые я уже почти забыл. Я... чувствую. Слишком много. Слишком сильно.
Варион молча кивнул, его взгляд оставался спокойным, полным понимания. Он не перебивал — он умел слушать. И сейчас, в этом доме, наполненном тишиной, Аэрон знал: наконец-то, он сможет выговориться.
Аэрон сидел в кресле, будто сжавшись внутри. Он смотрел в огонь, который плясал в камине, отбрасывая на его лицо живые тени. Пальцы его сжались в кулак, но голос, когда он заговорил, был тихим — и в этой тишине ощущалась буря.
— Я встретил девушку, Варион. — Голос его дрогнул, но он продолжал. — Не просто девушку... Она будто... не из этого мира. Я почувствовал её задолго до того, как увидел. Это был её запах. Кровь.
Он перевёл взгляд на собеседника. В глазах его был огонь — тот, что не горит в камине, а пылает внутри.
— Ты всегда учил нас отличать людскую кровь. Но её... её не спутаешь ни с чем. Это не просто запах жизни — это зов. Она словно... зовёт меня каждой клеткой. Я не мог понять, почему. Я шёл к ней как во сне. И когда увидел — понял: она особенная.