Он замолчал, вдохнул глубже, словно снова ощущая этот запах — сладкий, тёплый, невозможный.
— Я... не хотел, честно. Но в ту ночь, когда мы были рядом, я... я укусил её. — Он опустил глаза. — Совсем немного. Капля. Я не позволил яду проникнуть в её кровь. Я остановился. Заставил себя. Но даже этой крошечной капли хватило... чтобы всё изменилось. Во мне. Внутри.
Он поднял глаза на Вариона — в них читалась мука.
— Теперь я не могу думать ни о чём, кроме неё. Я слышу, как её сердце бьётся — даже на расстоянии. Я чувствую её страх, её смех, её одиночество. Она стала моей тенью... нет, не тенью — моим светом. А я... я монстр, Варион. Я не должен быть рядом с ней. Я не должен прикасаться. Но... я не могу.
Он сжал подлокотник кресла так сильно, что хрустнула обивка.
— Она вызывает во мне эмоции, которых я не испытывал... с самого рождения.
Он встал и подошёл к окну, глядя на первые лучи солнца, озаряющие крышу соседнего дома.
— Если я останусь рядом с ней — я подвергаю её опасности. Я чувствую, как зверь во мне рвётся наружу. Я сдерживаю его... но надолго ли? А если однажды я сорвусь? Я же знаю, чем это закончится.
Он замолчал на мгновение, затем тихо добавил:
— Я не хочу обращать её. Не хочу превращать в того, кем являюсь я . Я не хочу отнимать у неё её жизнь, её свет, её человечность. Но если не обращать... тогда как? Как быть рядом и не разрушить её? Как любить — не погубив?
Он вновь посмотрел на Вариона.
— Скажи, отец... скажи, учитель... скажи просто — как быть?
В комнате повисла тишина. Лишь потрескивание огня и дыхание Аэрона заполняли пространство, в котором сейчас решалась его судьба.
Аэрон замолчал. Комната погрузилась в глубокую, тяжелую тишину. Варион смотрел на него, не мигая, будто пытаясь прочесть мысли, заглянув в самую суть его души. Затем, после долгой паузы, он тихо произнёс:
— Боги… они действительно играют нами.
Аэрон повернул к нему голову, нахмурившись. В голосе его прозвучало недоумение:
— Что ты имеешь в виду?
Варион встал и медленно подошёл к окну, глядя вдаль, туда, где первые лучи солнца целовали древние холмы Мехико.
— Сначала мы потеряли всё. Наш дом, нашу звезду. Мы дрейфовали в ледяной пустоте космоса тысячелетиями… И вот, когда остатки нашего народа нашли убежище, когда корабль наконец достиг этой планеты — он разбился.
Он медленно развернулся к Аэрону, и в его голосе звучала боль, накопившаяся за века:
— Мы упали на землю, которая нас не звала. Планета, чьё само существование противилось нашему. И с тех пор — мы лишь пытаемся выжить. Приспособиться. Раствориться среди людей, не теряя себя. А теперь… теперь ты говоришь мне, что влюбился.
Аэрон сидел, не двигаясь, не отрывая взгляда от Вариона, в котором вдруг проступила такая отчаянная усталость, что даже огонь в камине казался тусклее.
— Ты не понял, Аэрон. — продолжал Варион, его голос стал твёрже. — Эта девушка… она не особенная по своей природе. У неё нет силы. Нет крови нашей расы. Нет наследия. Но она — твоя истинная.
Аэрон вздрогнул.
— Что?.. — выдохнул он.
— Истинная спутница. Твоя половина. Та, чья душа изначально связана с твоей. Та, к которой ты тянулся ещё до рождения, через звёзды, через боль, через время. Вот почему ты не можешь её забыть. Вот почему её запах сводит тебя с ума. Потому что она — твоя. А ты — её.
Он замолчал, позволяя словам осесть в сознании Аэрона.
— Но это — жестокая шутка богов. — продолжил Варион. — Найти свою истинную среди тех, чья жизнь уходит, как дыхание на морозе… Это не дар, Аэрон. Это наказание.
Аэрон тяжело выдохнул, словно грудь его сдавило цепями.
— Я… я не знал. Я думал, это просто притяжение, инстинкт…
— Нет. Это — судьба. — сказал Варион с мягкой грустью. — Но ты прав в одном. Ты не можешь позволить себе быть рядом с ней. Не сейчас. Не таким. Ты не контролируешь себя полностью. Одна ошибка — и ты навсегда потеряешь её… или уничтожишь.
Он подошёл к сыну, положил руку ему на плечо.
— Ты должен уйти. Уехать. Исчезнуть. Шестьдесят лет — ничто для нас. Ты проживёшь их… если сможешь.
Аэрон смотрел в огонь. Пламя отражалось в его глазах, но внутри него горел другой огонь — тот, что не угасал. Он знал, что Варион говорит правду. Но от одной лишь мысли, что он должен покинуть Селину, где-то в глубине души начинала трескаться броня его самоконтроля.
Он медленно прошептал:
— Истинная…
Это слово было как приговор.
Он встал, прошёлся по комнате, словно пытаясь убежать от тяжести выбора.
— Значит, мне остаётся только одно. Уехать. Как можно дальше. Найти глушь, где никто не будет напоминать о ней. Может, тогда… я смогу забыть. Или хотя бы не сойти с ума.