Выбрать главу

— Никакой не начальник,— ответил одутловатый мужчина в прилипшей к телу потной рубахе.— Монтер с местного завода.

— Да ну! А народу сколько! Как будто райторговского деятеля хоронят.

— Заслужил, значит.

— Заслужил... Просто не безродный, как я.

— И домишко у монтера, прямо скажем... Ты отказался бы от такого?

— Дом дедовский. Теперь так не строят,— пожилой ударник стукнул войлочной колотушкой по стене и со значением покивал го­ловой.

— Говорят, совсем молодой...

— Не очень. За тридцать,— юноша с распухшими от игры полны­ми губами обошел свой «баритон», поставленный раструбом на пол, и тоже встал у окна.— Несчастный случай. Закрытый лежит.

— Да что ты говоришь!—длинноволосый трубач обернулся, и его живое нервное лицо исказила гримаса.

— Сам видел.

— Бедняга...

— Да-а... Нас так не похоронят,— глядя перед собой,, задумчиво проговорил одутловатый.

— Не горюй!—улыбнулся ему трубач.— Что-что, а музыку мы обеспечим. Ты только репертуар запиши...

Музыканты замолчали. Некоторое время они переглядывались и обменивались знаками, наконец все взгляды сфокусировались на одутловатом, и тот, едва приметно кивнув в ответ, сказал:

— Маэстро, может, попробуешь...

Седой альтист духового оркестра, которого музыканты без тени иронии величали «маэстро», выбрался из дальней комнатки, отыскал во дворе Джано и, несколько демонстративно утираясь платком, про­пыхтел:

— Хозяин! Очень жарко. У ребят пересохло в горле.

— Сейчас принесут,— ответил Джано.— Только не напиваться!

— Что ты, хозяин! Как можно... Нам промочить горло...

Джано обошел дом в поисках жены. Не найдя ее, он заглянул в большую, темную после солнечного света комнату, наполненную ло­потанием и всхлипыванием плакальщиц и приторной панихидной ду­хотой. Комната эта, называемая залой, была темной и душной оттого, что помещалась в центре дома; когда-то давно (так давно, что даже старуха мать не помнила этого) их род, разрастаясь и множась, об­строил просторный сруб пятью небольшими комнатами, оставив впе­реди широкую веранду, так жилище предков оказалось в середине нового дома, сделалось его сердцевиной. С тех пор жизнь сменяющихся поколений все больше перемещалась на края, в новые комнаты, а зала отпиралась реже и реже, по особым поводам — во время свадеб, рождений и похорон. От этого к ней относились как к месту для со­вершения обрядов.

Войдя в залу, Джано остановился, точно на пороге склепа или ча­совни. Вдоль стен сидели черные старухи, со стен смотрели фотогра­фии предков в черных рамках, а посреди залы на столе стоял гроб, и оттого, что гроб был закрыт, казалось, что в нем лежит не изувечен­ное тело брата, а сама смерть. Душный сумрак, всхлипывания, и за всем этим присутствие чего-то знакомого с той ночи, как студен­том он напросился в попутную — крытый брезентом грузовик, и после заснеженного перевала на одном из поворотов кузов вдруг поплыл под ним, борт жестко и страшно заскрежетал о скалу, машина вильну­ла, и началось неправдоподобно долгое падение; он летел в пропасть в черном кузове машины, озаренный у^касом, точно шаровая молния, и не вспомнил в эти мгновения ничего, а только, дико матерясь, пов­торял: «Вот, значит, как!»; и ему казалось, что следом по его душу огром­ными тупыми скачками несется сбитый с места валун, кусок скалы; но все это были еще звуки и страхи жизни, и только потом, после па­дения он увидел не вне себя, а в самом себе, как чернейшая бездна тихо клубится чем-то похожим на мглу морозной ночи, как откуда- то — не извне, а из щелей сознания,— едва завихряясь, ползет что-то, и вот это уже было за гранью, это дохнула смерть...

И сейчас, стоя в полутемной зале, Джано вдруг увидел то же ды­хание: клочьями тлеющей пряжи, паром без видимого источника оно курилось поверх черневших фигур, и над столом, и вокруг фотогра­фий предков — с детства знакомых красивых лиц со схожими чертами, глядящих с таким участием и бесконечной грустью, словно родные души вселились в изображения и оживили их...

Тенистое кладбище подковой охватывал залитый солнцем вино­градник— спокойное, удивительное гармоничное соседство жизни и смерти; даже не соседство, а объятия, дремотные объятия полных сил сестер, нежащихся в одной постели.

На границе солнца и тени, рядом с памятником, из каменной ни­ши которого с прощальной улыбкой смотрело лицо отца — Большого Георгия, старый могильщик Малакиа копал могилу и тихо напевал. Он пел не псалом и не заупокойную молитву, а песенку, помогавшую в работе. Время от времени он умолкал и недовольно ворчал; каждый раз, роя могилу, Малакиа искал какое-нибудь утешение то ли для се­бя, то ли для того, кому готовил последнее пристанище.