Выбрать главу

— Ничего...— бормотал старик.— Скоро и я к ним: Малакиа при­шел! То-то веселье будет! То-то ржачка пойдет! — В этот раз утеше­ние не находилось и на душе у старика было скверно, хмель не брал его, а тяжестью ложился на сердце.

Исполинский дуб, рядом с которым остальные старожилы клад­бища казались саженцами, укрывал от солнца голубую церквушку.

— Для других по плечи рою, для бедняги Доментия с ушайи задез. Что еще я могу?— ворчал старик.

Каменные ковчеги с высеченными на них изображениями агнцев были уложены в строгом порядке, головой к закату. На деревьях за­ливались птицы, и хор цикад заглушал далекие миноры оркестра. Но вот ветер донес горестное «Таво чемо»—«Нет счастья мне...» Старый могильщик заспешил, задрал голову на обвисшей, как у черепахи, шее и поискал за деревьями солнце.

— Хорошо еще, летом хороним. Хоть в этом ему повезло...— вздохнул он.

Они уезжали последними после похорон.

Жизнь в доме постепенно входила в новую колею. Осиротевшая семья, как инвалид с отрезанными руками, заново училась жить, дви­гаться, ходить. Полина с мрачной решимостью занималась хозяйст­вом и, казалось, никого вокруг не замечала. Предложение сестер о том, чтобы отдать им на воспитание сыновей, она встретила таким взрывом негодования, такой яростной отповедью, что сестры растерян­но примолкли.

Вопрос о том, с кем жить матери, решился неожиданно легко и быстро: младшая сестра, желая доказать, что все ее поступки продик­тованы преданностью интересам семьи, вызвалась взять матушку к себе. Остальные обязались ежемесячно посылать ей деньги.

Итак, все вопросы решили. Все разъехались. Джано с семейством уезжал последним.

В тот день с утра собирался дождь, и Джано торопился, надеясь посуху проскочить на шоссе. Но Поля, вдруг проникшаяся к ним го­рячим родственным чувством, несколько раз просила отложить отъезд: она бегала в марани, спускалась в погреб, залезала на чердак, накла­дывая в мешочки и наволочки фасоль, кукурузу, сухофрукты, фундук, грецкие орехи и перец, наливая в бочонки и бутыли вино и чачу. Тщетно Додо хватала ее за руки, а Джано захлопывал багажник ма­шины. «Вам самим пригодится, Поля! У тебя же дети. Подумай о се­бе!» Поля со слезами на глазах твердила: «Это вам от Доментия... От моего Доментия в последний раз! Ну, пожалуйста! В последний раз!»

Додо обнимала Полю и утешала по-своему: «Ничего... Ребята уже подросли, а ты молода, еще поживешь»,— и еще что-то шептала на ухо Поле, беззвучно плачущей от этой ласки, и звала ее с детьми в Тбилиси — хоть сейчас, на одной машине, целовала ее заплаканные глаза и раздаривала малышам любимые игрушки сына.

Наконец они тронулись в путь. Медленно переваливаясь на кам­нях и рытвинах, поехали вниз по проулку, и Петька, худой, сосредо­точенный и строгий, широко шагал рядом с машиной, а Поля с малы­шами бежала сзади, с отъездом этих людей она оставалась одна, и под­сознательная потребность — оттянуть как можно дальше наступление одиночества — гнала ее за машиной. Додо с дЬтишками высунулись в окна и как-то уныло махали руками. Джано не отрывал глаз от доро­ги. Вот и поворот. Поля остановилась, прижав к себе детишек. Петька оглянулся на них и тоже отстал. Додо откинулась на сиденье: «Гос­поди!..» И в ту же минуту о ветровое стекло разбились первые кап­ли дождя, «Ну вот, дообнимались»,— проворчал Джано, прибавляя ско­рость. Расшатанный «Москвич» сильнее запрыгал на камнях.

Налетевший ветер донес прохладное дыхание ливня. Внизу у ручья колыхнулись ивы, блеснули серебряным исподом листьев. Тревога вселилась во все. Все побежало, с радостным ужасом ища укрытия: телята, цыплята и квочки коровы, собаки и люди. И даже развешен­ное на веревках белье затрепыхалось, норовя сорваться и улететь. Первые свинцовые капли забарабанили по капоту машины, вразнобой затрешали по лопухам. Грозно зашумел большой каштановый лес на склоне горы. Гул близился и нарастал. Над горой и лесом, разворачи­ваясь и дыша влагой, ползла тяжелая лиловая туча, неповоротливая и стремительная одновременно. Ливень хлынул так, как будто на небе вспороли кожаные мешки с водой. Не было ни капель, ни тоненьких струй — вода низвергалась потоками. Джано вел машину почти всле­пую: пожалуй, он мог бы и вслепую проехать по заученной с детства дороге, пока иссохшая земля вбирала влагу и колеса не вязли в колее. Но всем телом, в особенности впившимися в баранку пальцами он чувствовал, как машина то и дело оседает, сползает в сторону или беспомощно вязнет.