Счет грабежам кончился, и в залу упали страшные слова, более неожиданные, чем если бы в сухом, оранжевом, безоблачном небе Афин ударил вдруг гром. Солдаты обвинялись в убийствах и насилиях. Жертвой иллинойских насильников пали девушки из пансиона благородных девиц; над их плотью надругались, но честь и имя должны остаться чисты, суд не может требовать их возвращения в Афины, пока в военной толпе бродят насильники. Надругались солдаты и над негритянской девушкой; ее тело не найдено, она жила далеко, на берегу Элк-ривер, преступники загнали отца и мать в кустарник за домом, потом в темноте ночи раздался тяжелый всплеск воды и смех убегавших солдат.
Мои друзья сидели окаменев, но как оживились те, кто пресытился жвачкой о разграблении торговых Афин и ждал новостей посолонее! Можно защитить от обвинения в насилии отдельного человека, но не сотни солдат, разгоряченных боем, вынужденных врываться в дома, откуда по ним стреляют; как отвести безличную, скользкую ложь? Мне не раз доносили о дезертирах из рот и Севера, и Юга, они прятались в брошенных усадьбах, охмелев, валялись на барских перинах, напяливали на себя мундиры времен войны за независимость и не трогались с места, пока оставались запасы в погребах, пока не услышат близкой перестрелки. Если насилие на их совести, как отвести пятно от невиновных солдат? А сутулый лейтенант не спеша двигался по кровавой, перепаханной дороге моих преступлений, — и как было не пахать ее, если на любом ярде земли мог открыться афинский святой, убитый и спрятанный моими головорезами, тело обесчещенной девушки, распятие, украденное в церкви, штуки сукна или дорогие камни алабамских леди, — которыми бедняжки выкупали свою честь. А над бесчинствующими солдатами стоял я, антихрист, дикий казак, стоял, воздев окровавленные руки, и повторял своим людям: «На два часа я закрываю глаза!»
— Полковник Турчин, признаете ли вы себя виновным?
— Встаньте, полковник! — сказал судья Гарфилд. — В цивилизованных странах подсудимые, отвечая, стоят перед судьями.
— В этих странах, генерал, исполняется и такая формальность, как следствие. Никого не поставят перед судом и толпой, не выслушав прежде его объяснений.
— Разве вам не объявили заранее полного обвинения? — Гарфилд был серьезный человек, но судья неопытный и не педант. Мы завели разговор сидя: Гарфилд в кресле с высокой спинкой, я на скамье, меня не оторвали бы от нее и штыком.
— В продолжение мая генерал Митчел довел до меня шесть приказов относительно поведения бригады: все они относились к Афинам, — я показал рукой за окно, — к варварски разрушенным Афинам. Митчел требовал, чтобы захваченная собственность была передана на руки квартирмейстеру…
— Вы сделали это?
— Окорока были съедены, а серебряные шпоры для майора Гросвенора взяты у лавочника, который заслужил казни.
— Не были ли приказы Митчела тем же обвинительным актом?
— Если бы это было так, командир дивизии обязан был отрешить меня от бригады и от полка, а генерал Митчел взывал к моей бдительности.
— Что же предпринимали вы в продолжение мая и июня?
— Как и требовал Митчел, писал рапорты об эксцессах, действительных и выдуманных лавочниками. Генерал Митчел требовал еще обрить головы ворам: этого я не сделал.
— Почему, полковник?
— Я не нашел их в полку. И вы, генерал, не найдете. Их нет.
Гарфилд заглянул в судебное дело.
— Первый приказ Митчела послан вам третьего мая; приказ генерал-майора Бюэлла об отрешении вас от бригады издан второго июля. У вас было два месяца, чтобы установить суровую дисциплину.
— Мне нужен не забитый солдат, а смелый и приученный думать. Вы спрашиваете, что мы делали полных два месяца? Извольте, мы сражались, мы заняли много городов, а среди них и Файеттвилл, Джаспер, Сэйлем, Чаттанугу, Стивенсон, Хантсвилл. Восьмая бригада, вместе с другими, делала то, что позволило бригадному генералу Митчелу стать генерал-майором…
— Недопустимо приписывать себе повышение начальствующего офицера! — воскликнул штабной полковник за судейским столом.