— Генерал, я полковой фельдшер.
— Но есть нечистота нравственная, леди.
— В Афинах ее слишком много, и я хочу убедиться, что наш волонтер не уподобился животному.
Генерал взглянул на Огастеса Конэнта.
— Госпожу Турчин не испугает зрелище греха, — сказал капеллан. — Вы могли не допустить ее в залу, равно как Фуллер обязан был не допустить леди в полк.
Вскоре Надин оказалась не одна женщина в зале: вызвали хозяйку пансиона благородных девиц, Суингли, и жену плантатора, которому принадлежала падчерица Наполеона Джуди. Пансион, гласило обвинение, подвергся набегу чикагских волонтеров, четверо девиц были застигнуты в спальнях и изнасилованы. В зале плохо слышали хозяйку; ее прерывающийся, сдавленный голос был обращен к судьям, как и смятенное лицо, и потрясенные, избегающие людей глаза. Слова ее были неумелы, сбивчивы, природа дала этой женщине все наружные черты честности и захолустного благородства; к концу ее рассказа и Гарфилд гневно смотрел на моих людей.
— Pluvia defit, causa Christiani! — Я поднялся с места, в волнении, какого еще не испытывал. — «Нет дождя, — кричала римская чернь, — значит, виноваты христиане!» В Афинах во всем виноват северный волонтер.
И тут заговорил капеллан; он поспешил к судейскому столу и встал рядом с женщиной.
— Ваша честь! Я не был тогда рядом с этой несчастной женщиной и не вправе свидетельствовать о насилии, но оно могло, могло быть! Старший офицер преступает закон, в полку женщина, разве это не пагубный пример солдатам! В ротах не одни джентльмены; грязный осадок Чикаго тоже в полку, распущенность огненных зуавов вошла в поговорку. В поезд, когда мы переезжали из Миссури в Огайо, были допущены женщины…
— Жены! — сказала Надин.
— Жены! Невесты! Женщины! — озлобленно выкрикивал капеллан, — И что же, ваша честь! — содомский поезд постигла кара, катастрофа на Бивер-крик…
Тадеуш Драм оказался за спиною капеллана, повернул его лицом и потряс так, что затрещало черное платье Конэнта.
— Вы… Огастес Конэнт… — заикался он, выталкивая слова, — недостойны своего сана. Я буду стреляться с вами… — Несчастная мысль осенила капитана вдруг. — Господин генерал, позвольте мне стреляться с ним!
— Я арестую вас, лейтенант, — ответил Гарфилд.
— Убийство не по мне, я бы не стал стрелять в мирного мула, — сказал Драм Гарфилду. — Но мистер Конэнт — лев с душой гиены…
Тадеуша увели.
Скотт объяснил, что лейтенант потерял на Бивер-крик жену и заслуживает снисхождения. Хозяйка пансиона плакала неслышно, вздрагивая плечами.
— Что с вами? — участливо спросил Гарфилд.
— Так тяжело жить… Мне уже больше не собрать девочек… Это место проклято… но моей вины нет…
Рапорт капитана Пресли Гатри разочаровал судей бесчувственной краткостью. В пансион вошли его солдаты и он сам; найдя там хозяйку и одну, до крайности напуганную девушку, он посоветовал им уйти и дал двух сопровождающих. В пансионе ничто не тронуто, ни живое, ни мертвое. Я понимал Пресли Гатри, — в нем говорила не холодность, а оскорбленное достоинство, и все-таки он проигрывал рядом с угнетенной Суингли. Она — старая дева, наследница обширного особняка, приспособленного под пансион, — не признала ни Пресли Гатри, ни сержанта с солдатом, вызванных судом. Гатри презрительно сощурился, когда Суингли покачала на него головой, а сержант и солдат потеряли было речь от неожиданности.
— Не тревожьтесь, — упрашивал сержант Суингли, — отвернитесь и зажмурьтесь, вспомните все, как было, и тогда смотрите на нас. Вспомните, как на берегу Элк-ривер вы обнялись со своей девицей и крикнули: спасены!..
Ничего девица Суингли не вспомнила: ни полковых лошадей, ни обеда под кедрами, ни приметной физиономии сержанта.
— Я здорово загорел, — сказал, извиняя ее, сержант. — Меня и родная мать едва ли признала бы. Надо позвать девушку, та была шустрая.
Гарфилд спросил о пострадавших, Суингли повторила, что их было четверо, но имен она не назовет, у девушек впереди жизнь.
— Господин мэр, вам известны имена жертв?
— Мне они известны. — Седая голова затряслась горестно, часто, отзываясь слезам Суингли. — Слишком хорошо известны, я не назову их ни перед судом, ни на исповеди.
— Афинские медики удостоверили насилие?
— У нас есть такая бумага, генерал.
— В ней названы имена?
— Врачу пришлось бежать из Афин за одно то, что он причастен к дознанию. Родители девушек — деревенщина, они грубы и прямодушны, а война ожесточила их. Вот бумага.