Надя слушала Линкольна, запрокинув голову, не отводя взгляда от подвижного кадыка, грозных бровей над добрыми глазами и большого, насмешливого рта. Что-то в ее взгляде было от удивления при встрече с антиподом и от того, что за полным несходством облика крылось и что-то близкое. Я и сейчас помню миг, когда заметил, как Надя слушает Авраама: чувство зависти, глупое сиротство, шутовское желание отстранить Эйби и заговорить с подмостков самому, — вот что поднялось во мне. Когда говорил Дуглас и Авраам стоял, переплетя на груди длинные руки, Надя смотрела не на оратора, а на него, как он вертит шеей в широком воротнике, как утирает большим платком лицо, как жмурит глаза и пятерней разглаживает волосы, как посматривает на часы, вытаскивая их на цепочке из жилетного кармана.
В глупой ревнивой горечи я не сразу услышал, что Дуглас заговорил о рабах — до сих пор кандидаты вели пристрелку из малых орудий, теперь дело шло к взрыву, — голос Дугласа набрал рычащую силу. Он говорил о неграх, но и всякий другой пришелец, хоть и с белой шкурой, рожденный ирландкой или шотландской женщиной, должен был трепетать и помнить, что Америка принадлежит ему не вполне, что у этой земли есть истинные хозяева. Стифен Дуглас подлаживался к здешнему обывателю-янки, настаивал на его преимущественном праве владеть землей, богатствами и будущим Америки. Мы свободные люди, льстил он им, мы равны друг другу перед богом и перед законом, но раб не равен нам, собственность не может равняться своему хозяину. Он похвалялся, скольким немцам и ирландцам дала приют Америка, и тут же, тяжелым плугом, проводил борозду неравенства между истинными детьми Америки и пришельцами.
Линкольн поднял руку и сказал ухмыляясь:
— Как-то я спросил ирландца, зачем он не в Америке родился, был бы и он настоящий американец, даже и на пароход не пришлось бы тратиться. Знаете, что он мне ответил? — Авраам выдержал паузу. — «Клянусь честью, именно этого я и хотел, — сказал бедняга, — но мама поступила иначе!»
Анекдот слегка окропил почву, но дело шло о серьезном, за другим плугом шагал сердитый пахарь. Он объявил толпе, что республиканцы ходят междоусобной войны, восстания рабов, которое окончится невиданной кровью: благородные джентльмены Юга не уступят банде изменников и братоубийство станет неизбежным. Как ловкий матадор, он метался вокруг Авраама, вонзал в него бандерильи, надеясь, что из уст республиканского кумира сорвется неосторожное слово, и осторожные люди отпадут в пользу Дугласа. «Чего же вы хотите? — требовал он ответа. — Вы скрываете истину даже от собственных жен, вы хотите хаоса, богопротивной свободы, разорения плантаторов!»
Дуглас ждал, ждала и толпа, а Эйби словно добивался тревоги толпы и недобрых предчувствий.
— Если бы я знал, как поступить, — начал он наконец со скрытой печалью на несовершенство мира, — я пришел бы к вам посланцем господа и разрешил бы ваши сомнения. Но я знаю немного, правда, больше почтенного Стифена Дугласа, а это так мало. Я против того, чтобы рабство пришло и в свободные штаты; всякий здоровый человек против заразы. Друзья Дугласа говорят: мистер Эйби, вы сажаете в повозку грязного борова, свою собственность, и везете его на ярмарку в свободный штат, хоть на лужайку перед Белым домом. Отчего же нам не ввезти свою собственность, своего раба? — Он поворачивал дело к собственной невыгоде и, казалось, споткнувшись, встал. — Это логично, абсолютно логично, если бы не было разницы между свиньями и неграми! Если бы негр не был человеком, за которого в ответе мы — перед богом и совестью. Что же нам делать? Освободить негров? — Он довел толпу до волнения, хитрец, ловец душ и ненавистник рабства, он шел окольной дорогой. — Уравнять негров с нами? Мои личные чувства не допускают этого. — Он перепахал поле и подошел к опасной черте, за которой мог остаться в одиночестве. — Благородный Генри Клэй мечтал вернуть Африке ее черных детей, и вместе с ним мечтали об этом и мы. Их увезли силой, увезли дедов и отцов, мы вернули бы детей, а они привезли бы в Африку плоды религии, цивилизации…